От Москвы до самых до окраин.

У меня часто спрашивают: «Вы провели в заключении больше четверти века и Вам приходилось «чалиться» в разных регионах и, теперь уже странах, так чем же эти тюрьмы и зоны отличались друг от друга»? «Где сидеть лучше»? Где попкари честные, а где погрязли в коррупции? Есть ли «за колючкой» национализм и, если да, то в каком регионе он больше всего проявляется? Отличается ли феня в регионах?
На эти и им подобные вопросы я обычно отвечаю улыбкой. Посудите сами, как еще объяснить человеку, что за четверть века мне довелось побывать в сотнях тюрем, лагерей и пересылок, начиная с самого теплого Туркменистана и кончая суровой Магаданской областью и нигде я не встречал честных вертухаев. Их, в советской, а сегодня и в российской пенитенциарной системе, что в принципе одно, и тоже, просто напросто быть не может. И это факт, который не требует доказательств. Достаточно провести маломальский эксперимент в любом регионе страны и мои слова тут же подтвердятся. Об этом обстоятельстве, конечно же, прекрасно информировано начальство УФСИН, но им просто деваться не куда. Кардинально исправить ситуацию в этой области, проще простого. Необходимо 99% ее сотрудников гнать поганой метлой куда подальше. А на их место набирать персонал уже в соответствии с определенными, как этическими, так и моральными качествами. Плюс ко всему, они должны проходить обучение в специализированных заведениях.
Что касается национализма, то однозначно на этот вопрос ответить нельзя. В воровском мире такого понятия нет, и никогда не было. Здесь все измеряется другими критериями, которые зовутся — поступками. Что же касается преступного мира, в общем, то сами понимаете, какой только швали в нем нет. Так что в семье не без урода.
А вот жаргон, то бишь феня – это очень интересная тема. Здесь можно приводить примеров сколько угодно. И, конечно же, слова или словосочетания сильно разнятся. Есть своя феня даже у карманников. Например, в России матушке внутренний карман пиджака называется скула́. Тогда как, то же самое, но уже в республиках, точнее, в странах Средней Азии называется пёха.
Что же касается мест заключения, то сидеть везде плохо, даже в золотой клетке. Ну а тюрьма, в большинстве своем, везде остается тюрьмой, как, впрочем, и зона, пересылка и им подобные «места не столь отдаленные».
Правда, российские пенитенциарные учреждения несколько иные, нежели во всем остальном мире. Например, ни в одной стране запада нет колоний. Исключение составляет Израиль. Но это далеко не запад. Да и в стране этой четверть населения русскоговорящее, а значит, почти все выходцы из бывшего СССР. Так что евреи, как всегда поступили мудро и не стали создавать велосипед.
В остальном мире заключенных содержат в тюрьмах. Но и у них тюрьма тюрьме рознь. Что в принципе и у нас практикуется, только названия не всегда одинаковые. Я имею в виду режимы содержания (общий, усиленный, строгий, особый, крытый). Но все же, в какой-то мере те, кто задают мне вышеперечисленные вопросы, правы. Конечно же, в местах лишения свободы разных регионов есть немало нюансов, познав которые понимаешь, как разнообразен не только мир в общем, но и тюремный в частности. Но на то, чтобы рассказать обо всем, может уйти целая книга. Поэтому, в этом материале, я предлагаю читателю остановиться на тюрьме, как на таковой, что бы в дальнейшем были понятны некоторые нюансы жизни за колючей проволокой. А уж потом, в следующих материалах, сравнивать лагерную и тюремную жизнь разных регионов.
Начну со своей первой тюрьмы – махачкалинской, порог которой я переступил в 1961 году, в возрасте 14 лет 6 месяцев и одного дня. Тюрьма всегда остается тюрьмой. По прошествии без малого пятидесяти лет трудно вспомнить, какое впечатление произвело тогда на меня это зловещее серое здание постройки екатерининских времен. Думаю, особых эмоций и волнений я не пережил. Я рос на улице, а там, кроме как о тюрьме, да о воровских законах, почти ни о чем не говорили.
Тюрьма — это свой мир, со своими законами, со своим кодексом чести, это жестокая школа, пройти которую, по большому счету, может не каждый, ибо сидеть можно по-разному. Изначально тюрьма — это воровской дом, и законы здесь воровские, это аксиома в преступном мире. И коль попал в ее стены, неважно за что, это никого не интересует, будь любезен соблюдай ее законы. Никто тебя не заставляет жить по ним или их придерживаться, но блюсти их обязан каждый. В любой тюрьме должен быть человек, который отвечает за порядок, за общее положение, за жизнь всех зеков в ее стенах. Его называют положенцем, а если тюрьма большая, то могут быть положенцы разных корпусов, независимо от того, есть в тюрьме вор или нет. Кто такой вор, я разъясню позже, а пока расскажу, кто такой положенец. Воры на сходке решают, кому из контингента бродяг, находящихся в данный момент на централе, можно доверить тюрьму, а после принятия решения посылают прогон с именем или кличкой, если таковая имеется, того, кому доверяется тюрьма. Если в тюрьме нет воров, то они подъезжают со свободы. И все, что бы они ни сказали, будет в тюрьме беспрекословно принято. Слово воровское не обсуждается, оно выполняется. Затем тот, кому оказана честь смотреть за тюрьмой, пишет прогон от имени вора или воров, которые приехали в тюрьму. Прогон проходит по всем камерам, кроме обиженных и легавых, и в каждой камере с ним знакомят контингент, зеки подписываются, что ознакомились с посланием, и посылают дальше. Обойдя тюрьму, прогон возвращается назад. Если вор в тюрьме, прогон посылают дорогой. Если вор на воле, то с верным гонцом прогон отправляется на свободу. Воры с ним знакомятся и уничтожают, уничтожить прогон может только вор. Бывает так, что ни в тюрьме, ни поблизости воров нет. Все равно кто-то из «достойных» должен взять на себя этот груз и поставить в курс дела бродяг, чтобы на централе при первой встрече с вором дать отчет в своих действиях. При любом раскладе тюрьма без воровского присмотра не останется. В тюрьме положенец имеет почти такие же права, что и вор, с одним исключением — он не вор. Любой арестант в тюрьме имеет право обратиться как к вору, если он есть, так и к положенцу, либо за советом, либо с просьбой, либо с жалобой, и святая обязанность и того и другого не только ответить арестанту, но и приложить максимум усилий, чтобы удовлетворить его просьбу или жалобу. Все, что мною выше написано, служит арестантам залогом справедливости и участия в их судьбе, то есть как бы соблюдения воровского закона. Так было, так есть и так должно быть в тюрьме. И не следует заблуждаться на этот счет.

Общение в тюрьме между камерами, корпусами, да и вообще между тюрьмами происходит посредством маляв (записок), очень тонко скрученных в виде половинки сигареты. Она обернута целлофаном и запаяна со всех сторон. Всех арестантов оповещают прогоном. В тех случаях, когда хотят известить их о передвижении воров, о голодовке или о ее снятии, о запрете на что-либо, да и в других случаях, касающихся общего контингента. К примеру, в 90-х годах почти весь конвой, который сопровождал арестантов из всех московских тюрем: на суд, или следствие, или еще куда-то продавал таблетки радидорм и реладорм — короче, снотворное. После их употребления люди буквально теряли голову, и бог знает, что вытворяли. Долго это продолжаться не могло. Летом 1996 года я находился в Матросской Тишине и был на положении в тубанаре (отдельный туберкулезный корпус). Так вот, от воров пришла малява, в которой говорилось: оповестить контингент централа прогоном таблетки запретить, не покупать их и не употреблять. Я сам писал тогда один из таких прогонов. В скором времени результат не замедлил сказаться, и, естественно, в лучшую сторону. Насколько я знаю, до сих пор в тюрьмах употребление этих препаратов находится под запретом, а вот о продаже этих лекарств не знаю. Прогон пишет вор или положенец, его составляют скрупулезно и продуманно, так как он должен быть простым и понятным для всех, а это, уверяю, сделать не так-то просто. Слишком хорошо надо знать воровскую жизнь, и в частности тюремную, чтобы грамотно написать прогон. Обычно администрация, либо кум (оперуполномоченный), либо Хозяин (начальник) постоянно общаются или с ворами, или с положенцами. Они-то лучше, чем кто-либо, знают, кто в тюрьме настоящий хозяин, и во избежание всякого рода эксцессов идут на вынужденные уступки. Человеку непосвященному трудно понять, окажись он случайным свидетелем разговора кума или Хозяина с вором или положенцем, о чем идет речь. И идет натуральный торг (в хорошем смысле этого слова), каждый отстаивает свое, с неохотой идя на уступки и при всем этом соблюдая правила игры той стороны, к которой он относится. Что отстаивает администрация, нетрудно догадаться. Воры же и бродяги отстаивают общие блага для всех арестантов. И горе тому, кто покусится на общее, — его неминуемо ждет смерть. Хоть тюремные законы на работников милиции и им подобных, севших за что-либо, не распространяются, но, тем не менее я наблюдал в некоторых тюрьмах, как они из своих камер посылали взгревы на общак. А почему? При поступлении в тюрьму они сидели вначале отдельно и приходили в себя, им, конечно, не хватало еды, курево и чая. И им не отказывали в этом, а по возможности посылали что они просили. Мы всегда старались помочь тому, кто в этом нуждается, а в данном случае расчет был прост. Времени для размышлений в тюрьме хватает, вот и они начинали потихоньку понимать, что воровские правила всегда справедливы и честны. В тюрьме никогда не откажут в куреве — это неписаное правило, так что любой может всегда смело обратиться с такой просьбой, зная заранее, что отказа не будет, за исключением тех редких случаев, когда его нет. Чаем могут не всегда поделиться, это по ситуации, но в куреве не откажут никогда. Первый раз я попал на Бутырку в октябре 1974 года, сидел я тогда на малом спецу. На этот раз я заехал сюда в марте 1996-го, то есть спустя 22 года, и просидел до апреля 1998 года. Один раз меня вывозили в Матросскую Тишину, на тубанар, из-за «процесса», связанного с моей болезнью — туберкулезом, но через пять месяцев я вновь был здесь. Однажды я невольно подслушал спор между моими сокамерниками, они были еще молодыми, самому старшему из них было 30–35 лет. На меня не обращали внимания, уже давно все привыкли видеть во мне представителя старых воровских традиций. Я всегда был рад, когда велись дискуссии тюремного толка, ведь они способствовали развитию в людях чувства справедливости, благо вели спор люди одного со мной круга. Так вот, вопрос стоял непростой: какую тюрьму можно назвать хорошей, если ее вообще можно так назвать? Соображений по этому поводу, конечно, было много, но к общему мнению мои сокамерники так и не пришли. Я сидел, устремив свой взгляд в никуда, вспоминая пройденные мною по тюрьмам этапы своей жизни. Уверен, что лет этак 15–20 назад такой вопрос никого бы из арестантов в тупик не поставил, но сейчас было другое время. Конечно, я рад тому, что сейчас люди не знают, что такое голод, и дай то Бог, чтобы никогда не узнали. Мои сокамерники не спросили меня, что я об этом думаю, но я все равно счел нужным высказать свое мнение. Я сказал им, что хороша тюрьма тогда, когда в ней хлеба вдоволь. Тогда и с режимом все ладом, и движение, и положение на должном воровском уровне. Ни для кого не секрет, что спиртное, наркотики — в общем, то, что запрещено, в тюрьму доставляет кто-то из ее работников, но цена всегда одна и та же и никогда не бывает никаких торгов. А почему? И та, и другая сторона знают, что цены на любой запрещенный продукт устанавливаются ворами, и никто не вправе заплатить больше, как бы ему ни хотелось получить желаемое, так как у одних большие возможности, у других они ограниченны, у одних много денег, у других — копейки. Справедливость должна быть во всем и для всех. Камера — это тюрьма в миниатюре, и в ней, так же, как и во всей тюрьме, есть человек, который смотрит за порядком и за все отвечает: либо перед положенцем, либо перед вором. В тюрьме все взаимосвязано и ничто не остается без внимания.

13:23
126
Нет комментариев. Ваш будет первым!