​Малолетка

Недавно на территории бывшей колонии общего режима №1 города Махачкалы открылся первый, из запланированных четырёх, новый корпус СИЗО. Это современный следственный изолятор, построенный по европейским стандартам. В отличие от нынешних условий содержания в старом СИЗО №1 (возведённом ещё в 1848 году), которые, мягко говоря, оставляют желать лучшего, здесь на одного человека рассчитано 4 кв. м жилплощади. В каждой камере есть телевизор, радио, холодильник, санузел и всё то, что необходимо человеку в условиях изоляции.

Недавно созданный общественный совет ФСИН присутствовал при открытии нового изолятора, но прежде посетил старый. Будучи заместителем его председателя, я участвовал в этой экскурсии и вспомнил случай, который произошёл ровно 45 лет назад в старом махачкалинском централе.
Эх малолетка, малолетка! И чему только я не научился, проведя в тюремных застенках часть детства и почти все годы отрочества. Ещё не став совершеннолетним (в 17,5 лет), я уже умудрился провести в тюрьме 5,5 лет. Конечно же, за это время я был свидетелем многих интересных историй. Вот одна из них.
Это случилось зимой 1962 года в камере №18. Было мне тогда чуть больше четырнадцати. За свою долгую жизнь мне пришлось объездить по этапам не одну сотню тюрем по всей стране, но видит Бог, хуже СИЗО Махачкалы того времени я не встречал.
Думаю, читателю трудно представить, как подростки жили в тюрьме, где в камерах через стенку с ними находились особо опасные рецидивисты, воры в законе, убийцы и разбойники, а на продоле — попкари-исполнители. Но, как бы ни влияли на нашу психику и поведение старшие зеки, всё же мы оставались малолетками со своими дикими законами бытия, беспределом и жестокостью, порождёнными голодным послевоенным детством и законами джунглей, по которым нам приходилось выживать на улице.
Камера, где мне пришлось провести три долгих зимних месяца, была большим и просторным помещением. Правда, интерьер её немного отличался от взрослых хат. Здесь стояли десять одноярусных панцирных шконарей, привинченных к полу. В остальном то же, что и в других: два огромных окна, на подоконниках которых запросто могли бы улечься несколько арестантов, без всяких козырьков и жалюзи, «параша» в левом от входа углу и длинный, тоже привинченный к полу, стол в правом.
Во многие камеры, где содержались малолетки, администрация тюрьмы в «воспитательных» целях подсаживала взрослых арестантов. И называли их «паханами». В основном это были зеки-первоходы с большим жизненным опытом на свободе: шофера, попавшие в тюрьму из-за ДТП, взяточники, растратчики и т. д.
С нами тоже попытались было провести такой эксперимент, но мы этого горе-воспитателя ночью сначала избили хорошенько, а уж потом и «опустили». Арестанты из камер строгого режима накануне нам дали цинк, что «пахан» этот – конченый иуда, из-за которого уже пострадало немало людей. Он, опасаясь расправы, боялся находиться среди сидельцев, знающих о его прошлом. И наш корпусной подсадил его к нам, даже не догадываясь, какую ошибку совершает. Его потом уволили с работы, а четверых из нас посадили под следствие за нанесение тяжких и особо-тяжких увечий. Я и четверо моих сокамерников, кому ещё не исполнилось шестнадцати лет, а также одноглазый парень из Дербента, которому было уже почти восемнадцать, избежали этой участи.
Целую неделю после случившегося мы терялись в догадках и никак не могли понять, как милиционеры узнали о произошедшем уже утром, если ночью никто в камеру не входил и не выходил. Анализируя, мы стали припоминать аналогичные случаи. А вспомнить было что.
Однажды, когда мы с одним парнишкой ночью делали себе наколки, утром, чуть ли не с подъёма, нас обоих увели в карцер.
Да вот ещё один. Забор с восточной стороны тюрьмы разделял её и лагерь по соседству напополам. В те времена здесь находилась колония общего режима №1. Зеки из хозобслуги приходили в тюремный дворик, который располагался прямо под нашими окнами, и заготавливали дрова на зиму. Малолетки закидывали вниз коня и спускали по нему нашу обувь, единственное, что оставляли на нас из вольных вещей, а хозобслуга меняла её нам на анашу.
Пару раз этот бартер удался, но после третьего на утренней проверке начальство отобрало у нас обувь, которая могла иметь хоть какой-то спрос, оставив взамен боты на три размера больше. А тех, кто менял её, увели в карцер.
Было ещё несколько происшествий, после которых нескольких из нас лишали передач, а иногородних – посылок. Так что нам было о чём задуматься.
В тот момент в тюрьме сидели четверо воров в законе. Один из Ростова, другой из Баку, двое других — Паша и Джибин, два друга-карманника – из Махачкалы. У всех их был крытый режим (махачкалинская тюрьма тех лет была исполнительной и крытой одновременно).
Однажды случайно мы всё же схлестнулись со шпаной. Думаю, их послал нам Всевышний. «Крытники» находились в прогулочном дворике через стенку с нами. Никогда не забуду, как я был рад этой встрече, ведь Паша с Джибином являлись моими соседями по улице Ермошкина, где я родился и вырос.
В любой тюрьме, на прогулочных двориках, между стеной и землёй имеется небольшое отверстие для стока воды. Арестанты обычно расковыривают его, и со временем получается внушительных размеров «кабур», который они перед уходом в камеру аккуратно заделывают кусками асфальта или глины.
Был такой «кабур» и в нашем дворике. Через него я почти всё время прогулки проговорил с Пашей и Джибином, поведал им о том, что произошло у нас в хате неделю назад, и попросил у них совета – как выявить предателя. В том, что нас сдали, не было уже никаких сомнений. Вот только как и кто, пока оставалось загадкой.
— Есть ли в хате те, кого ты знаешь со свободы? – спросил меня Паша.
— Да, трое: Шайтан, Андрюха и Джана. Я тычил с ними на свободе и знаю их с детства.
— А ну-ка подзови их сюда.
Я окликнул друзей. Когда они подошли и согнулись над «кабуром», Паша не спеша в мельчайших деталях объяснил нам, что мы должны сделать, чтобы выявить «халявого».
Возвратившись с прогулки, мы вели себя как обычно, стараясь не выдавать своего волнения. Почти весь день я ходил по камере – впервые столкнулся тогда с предательством и никак не мог понять, как же этот иуда, ломая с нами один кусок хлеба, мог сделать такое.
Как объяснили нам урки, самый благоприятный момент для цинка надзирателям у предателя был только утром.
— Но как он это делал? – спросил я Пашу.
— А вот так: пока вы, сонные, надевали брюки, протирали глаза и подходили к «кормушке» за завтраком, он первый оказывался возле неё и бросал на продол маляву. Корпусной подбирал её и относил «куму», который давал потом соответствующие распоряжения.
Вечером, немного успокоившись, я сел писать письмо «куму». Да-да, не удивляйтесь, именно ему. Я написал: «Я разоблачён, срочно заберите меня отсюда, иначе меня убьют!». Не зная, кто из сокамерников иуда, я специально написал маляву неразборчивыми корявыми завитушками, давая понять адресату, что условий для нормального письма у меня нет.
До утра, точнее, до того момента, когда «кормушка» с шумом хлопнула на ржавых петлях о дверь и баландер крикнул: «Завтрак! Подъём, шпана безусая!», я не сомкнул глаз ни на миг. Первым выскочив из-под одеяла, я подбежал к двери и, став сбоку, резким движением выбросил записку в коридор. После этого отошёл в сторону и, протирая глаза как бы спросонья, стал внимательно наблюдать за тем, как сокамерники берут миски с завтраком. Но ничего подозрительного не заметил.
Через несколько минут, даже не прикоснувшись к еде, уже одетые, мы с Андрюхой и Джаной маршировали от «параши» до стола, загораживая выход на случай, если предатель захочет внезапно ломануться из хаты. А Шайтан в это время стоял возле двери, облокотившись на её косяк, явно давая понять, что сейчас что-то должно произойти.
В камере повисла тишина. Когда пик напряжения достиг апогея, дверь отворилась. Ключник, стоявший вместе с корпусным, выкрикнул фамилию одного из наших сокамерников. Я ушам своим не поверил, ибо он назвал одноглазого. А ведь он сам предложил избить и «опустить» «пахана» и первым сделал это. Он был старше нас всех и, естественно, здоровее. Мы-то подумали, что надзиратели его пожалели из-за увечья, а оно вон как вышло.
Не понимая, в чём дело, но напустив на себя беспечный вид, одноглазый попытался вразвалочку подойти к двери и выбежать. Однако в последний момент наткнулся на ногу Шайтана, который как коршун запрыгнул на него и вцепился зубами в горло. Тут подоспели мы с Андрюхой и Джаной.
И не успели милиционеры дернуться, как одноглазый уже истекал кровью и орал что есть мочи, вырываясь из наших объятий. Шайтан вырвал из его горла кусок мяса, но до сонной артерии не добрался. Зато нам с Джаной и Андрюхой повезло куда больше. Иуда оказался физически сильным, а когда подобные люди чуют смерть, силы их удесятеряются. Но мы всё же сумели за эти несколько минут дотянуться до его единственного шнифта и потушить его навеки…
P. S. Из этого случая я сделал вывод и придерживаюсь его до сих пор. Куда бы ни забросила тебя судьба, в каких бы невыносимых условиях ты ни находился, кто бы ни окружал тебя, всегда оставайся порядочным человеком. Если трудно, хотя бы попытайся. Знай: обмануть можно кого угодно, но от себя не убежишь.
Сноски к рассказу
Попкарь-исполнитель – надзиратель, приводивший приговор в исполнение.
Хата – камера.
Шконарь – тюремная койка (не путать с нарами).
Дать цинк – дать знать каким-то необычным образом.
Закидывать вниз коня – спускать по верёвке груз.
Схлестнуться – встретиться.
Шпана – воры в законе.
Тычить – воровать по карманам.
Малява – записка.
Ломануться – выскочить из камеры.
Шнифт – глаз.
Потушить – выколоть.

13:49
387
Нет комментариев. Ваш будет первым!