​МУССОЛИНИ


Случай этот произошел в самом начале 1998-го. Близился к концу второй год моего заточения в московских тюрьмах: сначала в Бутырке, а затем и в Матросской Тишине. В конечном итоге я опять оказался на Бутырском централе. Тогда я и представить себе не мог, что вскоре вновь
окажусь на свободе. Дело в том, что, когда в последний, седьмой раз меня вывозили на суд, прокурор, эта с виду милая, пышнотелая дама бальзаковского возраста, после всех доводов, обращенных к судье (кстати, тоже женщине), запросила для меня десять лет особого режима. «Мало того, что вы в своей собственной стране уже двадцать один год, как признаны вором-рецидивистом, — язвительно подчеркнула она, глядя при этом куда-то в сторону и явно избегая встретиться с моим взглядом, — живете в основном по чужим документам и постоянно нарушаете закон. Вы еще и умудряетесь разъезжать по Европе, занимаясь там криминальной
деятельностью, и находитесь под пристальным вниманием Интерпола. — В тот раз меня арестовали в аэропорту Шереметьево, прямо у трапа самолета, прилетевшего из Афин. — Не многовато ли для обыкновенного карманного вора, Зугумов?» Выпалив все это, она хотела было сесть, и туг наши взгляды наконец все же встретились. Успев на доли секунды заглянуть в эти маленькие глаза, похожие на глазки королевской кобры, я сделал для себя вывод: этого ядовитое существо может только жалить. Как бы то ни было, фортуна все же улыбнулась мне, и
я избежал ржавого меча нашей подгнившей державы. Но это случилось чуть позже, а пока я чалился в 164-й хате. Накануне Нового 1998 года ко мне на свидание в тюрьму пожаловала одна очень элегантная и привлекательная особа. Я нисколько не удивился странному визиту этой дамы, хотя и видел ее впервые. Дело в том, что уркам, пребывавшим на свободе, понадобилось срочно передать очень серьезную маляву братьям, находившимся в тот момент в Бутырке. Но как это сделать? Пронюхав о том, что в самом скором будущем в воровской среде должны были произойти какие-то глобальные перемены, администрация тюрьмы наложила запрет на свидания не только с ворами, находившимися на свободе, но и в самой тюрьме жуликам не разрешались свидания ни с кем, даже с матерями.


В этой связи мне хотелось бы отметить одну очень важную деталь, связанную с арестантской жизнью воров в законе вообще и в Бутырской тюрьме в частности. Там постоянно находилось по меньшей мере восемь или десять урок. Несмотря на то, что централ был лишь третьим по величине на всем постсоветском пространстве (после питерских Крестов и киевского «Крещатика»), ни в одной из других тюрем не чалилось столько воров в законе, как здесь. Это
происходило оnтого, что Бутырка находилась в самом центре империи, в ее столице, где прокручивается, как известно, семьдесят процентов всего российского капитала. Что же касается воровских сходняков, то и они, как правило, проходили в Первопрестольной. В златоглавую по разным делам всегда съезжалось много урок со всей страны, ну а уж появиться на сходняке и сам Бог велел. Обычно результаты очередной сходки переправлялись
братьям в столичные тюрьмы, а там урки знакомили с ними заключенных. Таким образом, те, кому это было положено, оказывались в курсе всех воровских дел. Но случалось и так, что большинство воров находились не на свободе, а за решеткой. Тогда сходняк приходилось проводить в бутырских стенах. В то время в одной только Бутырке сидели восемнадцать воров. Почти всех их я знал лично и общался с ними и в Матросской Тишине, когда был там вместе с Колей Сухумским в табунаре «на положении», и в Бутырке, когда был переведен туда вновь.
Мое положение обязывало меня по нескольку десятков раз в день не только обращаться к ворам по разным причинам, но иногда и встречаться с ними при необходимости. Иначе и быть не могло. Это был наш обычный, повседневный тюремный быт. Всем известно, что занести в тюрьму что-нибудь запрещенное всегда непросто, а в такое время тем более. Так вот, сведя риск к минимуму (малявка была зaшифрована, а код знали лишь единицы), урки отправили курьером на свидание в тюрьму дочь одного очень высокопоставленного чиновника из аппарата правительства России, любовницу одного из столичных босяков, которая ради него была готова на все. Воры все рассчитали правильно: вряд ли кто-либо из тюремной администрации рискнул бы подвергнуть ее шмону. Менты в таких ситуациях, а их на моей памяти было множество, предпочитали иметь дело не с тем, кто передавал депешу, а с тем, кому она предназначалась. Таким человеком мог быть либо сам адресат, либо его доверенный посредник. Миссию получателя воры возложили на меня. Накануне предстоящего свидания урки сказали мне: «Ты сам видишь и понимаешь всю сложность ситуации, Заур, поэтому действуй, как считаешь нужным, на свое усмотрение. Тебя учить не надо, но в любом случае ксива должна либо оказаться у нас, либо быть уничтоженной тобой лично. Третьего не дано и быть не может». За свою долгую босяцкую жизнь я, конечно же, не раз исполнял поручения подобного рода как на свободе, так и в неволе, и все, слава Богу, всегда обходилось без запалов. Ума хватало, да и молод был — дурил попкарей и крутил легавыми как хотел. Но теперь, на старости лет, я, откровенно говоря, немного занервничал. Боялся я, конечно же, не за свое благополучие — ведь
это была моя жизнь. Еще с детских лет воры научили меня ходить по краю пропасти и не падать. Ну и, в конце концов, я был у себя дома, чего мне было бояться? Но годы все же брали свое, я это уже давно чувствовал, потому-то и переживал за возможные последствия запала и за свое честное имя босяка. Ведь поручения такого рода воры доверяют лишь одному из тысяч арестантов, но и спрашивают с него соответственно. Приходилось идти на риск, ибо если не я, то кто же?

Краткосрочные свидания почти во всех тюрьмах России
проходили по одному и тому же сценарию. Сначала заводили посетителей со свободы
и они рассаживались по местам. Затем наступала очередь заключенных. Посреди
узкой и длинной комнаты стояло что-то, напоминающее стол. Сквозь него, тоже
посередине, во всю длину помещения была намертво закреплена огромная и толстая
прозрачная перегородка, уходящая под самый потолок. По обеим сторонам стекла —
ряд стульев и телефонные аппараты. Разговаривать южно было только по телефону,
иначе ничего не услышишь. Подниматься со своих мест во время свидания
запрещалось, залезать на стол или под стол — тем более. Ни единой щели, в
которую могла бы пролезть даже спичка, ни единой трещины или дырки в
перегородке не было. За этим постоянно следили несколько мусоров.
Но все это лишь кажется человеку, не искушенному в
тюремной изобретательности. Арестант же, идущий на свидание не только для того,
чтобы увидеть родных или почесать языком, всегда готовится к нему загодя.
Собрав последнюю информацию по «дорогам», соединяющим соседние хаты, он всегда
знает, к какой кабинке нужно подойти и на какой стул сесть, где следует
нагнуться и какую дощечку ковырнуть, чтобы вытащить оттуда маляву, деньги или
еще что-нибудь очень полезное.
Рассказывать обо всех хитросплетениях и примочках, к
которым прибегают арестанты российских централов, я думаю, ни к чему. Мне бы не
хотелось, чтобы они меня неправильно поняли. Так что описывать, как я выцепил
ту ксивенку, не буду. О чем только мы не переговорили за два часа, отведенные
нам тюремным регламентом, с этой юной и очаровательной незнакомкой, чтобы
скоротать время! Мне было не до новостей со свободы, но виду я, конечно же, не
подавал. Улыбался своей милой собеседнице, о чем-то переспрашивал ее по
нескольку раз и почти все время думал о предстоящей схватке с легавыми. Ну а в
том, что она предстоит в самое ближайшее время, у меня не было и тени сомнений.
Легавые были «на хвосте», я это чувствовал всем своим телом.
Наконец разводящий дубак предупредил всех о том, что
время вышло и пора закругляться. Арестанты стали прощаться с близкими, а еще
через минуту-другую заключенных раскидали по боксикам-одиночкам и начали
разводить по камерам.
Сидя в самом крайнем от общего коридора боксике, я
не в кипеш курил припасенную ранее сигарету (в боксиках курить не разрешалось),
по привычке прислушивался к тому, как мусора клацали затворами на дверях камер,
и непроизвольно считал. Как я и предполагал, последней оказалась именно моя
крохотная каморка. Меня молча вывели и безо всяких расспросов повели в сторону
хоздвора. Через несколько минут я оказался в тюремной бане.
Вид этого помещения впечатлял. При входе в глаза
сразу бросалось крохотное квадратное отверстие, похожее на окно, которое было
зарешечено двумя рядами толстых прутьев, будто это был по меньшей мере бункер.
В какой-то степени это сравните было справедливым. В окне стекол не было, И
оттуда дул холодный зимний ветер. Все стены бани блестели инеем, ведь на дворе
стояли крещенские морозы.
В общем, радоваться было нечему, но и отчаиваться
тоже не стоило. Я уже не раз писал, что все эти экзекуции были частью моей
жизни, а тюрьма родным домом. Через какие только препоны мне не приходилось
пройти за четверть века, проведенные в казематах и равелинах «нашей
необъятной», лишь бы обмануть мусоров, вырулить у них то, что для нас было
крайне важным, а порой и то, от чего зависела чья-либо жизнь! Так что я готов
был ко всему да и сценарий был мне знаком еще с юных лет.
Здесь я, пожалуй, немного отвлекусь, чтобы
рассказать, к каким уловкам прибегали вертухаи, чтобы изъять у заключенного
важную малявку или деньги. В первую очередь менты задавались вопросом: куда
человек может спрятать ксивенку? Есть два почти верных пути ее загасить:
проглотить или запихнуть в «жиганский гашник». Так что, не мудрствуя лукаво,
они раздевали догола свою жертву, заставляли согнуться или помогали это сделать
и засовывали в задний проход заключенному железный прут с крючком на конце, а
если были слишком злы на арестанта, то и обрывок колючей проволоки.
Если искомого там не оказывалось, они заставляли
арестанта выпить загодя разбавленную гашеную известь и сажали его на решетку,
заранее постеленную на отверстие в туалете или бане, а сами наблюдали за
происходившим процессом. Представьте себе картину: голый человек сидит над
толчком, покрытым мелкой сеткой, а вокруг него стоят пять-шесть попкарей
разного калибра и боятся пропустить самый главный момент экзекуции: когда же
наконец вылетит из заднего прохода малява или бандяк с копейкой? В том, что это
рано или поздно произойдет, никаких сомнений у них не было, ведь этот способ в
течение не одного десятка лет был проверен на многих тысячах заключенных и всегда
действовал безотказно.
Если все же по каким-то причинам желаемый результат
не достигался, то они все равно нисколько не отчаивались и тем более не
смущались. С чувством выполненного долга они препровождали заключенного в его
камеру, и на этом их миссия заканчивалась. Они свое дело сделали, а остальное
их не касалось. Все остальное было прерогативой оперчасти.
Но в случае со мной они могли попасть впросак.
Кумовья были уверены в том, что малява у меня, а значит, я ее просто здорово
пригасил. Они знали, с кем имели дело.
3
Козырные легавые были абсолютно правы, предполагая,
что малява все же существует. Они были уверены, что мне каким-то образом
удалось не спалить ее, но вот как это у меня получилось, для них, думаю, и по
сей день остается загадкой. Что ж, голь на выдумки хитра...
Мусоров гораздо больше беспокоило теперь другое: как
избежать всеобщего кипеша среди арестантов? В какую камеру пригасить меня на
несколько дней, пока не сойдут синяки и ссадины, которые я получил при
столкновении с ними, а заодно и понаблюдать, буду ли я пытаться схлестнуться с
ворами?
О том, чтобы водворить меня в одну из камер большого
или малого спеца — то есть в обычное место пребывания особо опасных
преступников, не могло быть и речи. В то время я как раз был положенцем большого
спеца и небольшого корпуса-аппендикса в придачу, а это — треть всего Бутырского
нейтрала. На малом спецу тогда парились урки. Так что сажать меня в одну из
камер этих корпусов мусорам было никак нельзя.
Вариант с карцером тоже был исключен. В шестнадцати
камерах этого живого склепа шла своя тюремная жизнь. Почти каждые два-три часа
кого-то сажали, кого-то выпускали. Людской круговорот не прекращался круглые
сутки, и утаить кого-либо из арестантов от недремлющих зэков было практически
невозможно. Так что этому парчаку — режимнику Ибрагимову, который руководил
тогда всей этой операцией, — нужно было или заживо замуровать меня в
какой-нибудь камере, как некогда мусора замуровали старого уркагана Байко, либо
найти в тюрьме хату на отшибе. В любом следственном изоляторе у легавых всегда
припасено что-то на такой случай, а уж тем более в Бутырке.
Так что в конце концов и для меня хата нашлась. Во
внутреннем дворе Бутырки, там, где находится здание санчасти и больничный
стационар, стоит одноэтажный корпус, соединяющий малый спец и левое крыло
централа. Здесь полоскалась вся хоз-обслуга Бутырки, тут же располагались
кухня, хлебопекарня, склады с продовольствием и прочие службы. Все эти
сооружения оказывались сзади того маленького корпуса-аппендикса из одиннадцати
камер, куда мусора наконец-то определили меня после нескольких часов привычной
мороки на седьмой сборке.
Сборки выполняли те же самые функции, что и боксики,
только были гораздо больших размеров. Самой большой в Бутырке считалась именно
седьмая сборка, куда одновременно могли поместиться до двухсот человек. Обычно
больных и покалеченных сажали на несколько часов именно сюда из-за соседства с
тюремной санчастью. Дверь была прорублена непосредственно в стене для того,
чтобы заключенных не выводить из камеры в коридор.
С некоторых пор этот корпус пользовался дурной
славой, хоть и здесь порой чалились урки. Всему виной была одна падаль по
кличке Черный. Я слишком хорошо знал деяния этого гада, но никогда не
встречался с ним. Это была старая лагерная сука, до поры до времени
сухарившаяся среди бродяг, применяя всевозможные хитрости и уловки. Долгое
время ему это удавалось, ведь его хозяева помогали ему во всем. Менты старались
не светить этого гада по пустякам, берегли, надо думать, для чего-то более
важного, более значимого для них, и однажды такой час пробил.
В первой половине девяностых годов в Бутырке
собралось очень много именитых урок. Легавым необходимо было знать все, что
творилось в воровской среде. С этой целью они и запустили наседкой по воровским
хатам малого спеца эту суку. Впоследствии босякам удалось вывести его на чистую
воду, но, к сожалению, слишком поздно.
После ареста Паши Цируля — держателя воровского
общака России — и шмона в его загородном доме, менты, не найдя денег, были
очень злы и предпринимали все возможные меры для их поисков. Черный, судя по
всему, был их последней надеждой. Почему последней? Да потому, что вскоре после
их встречи Пашу Цируля перевели в гэбэшную тюрьму — Лефортово, где его
впоследствии и отравили.
Ранее, еще сидя вместе с Цирулем в 53-й камере
малого спеца Бутырки, Черный сдал легавым все, что только можно. После всех
этих тусовок из камеры в камеру и уточнения ворами некоторых нюансов Черному и
был подписан смертный притвор.
Теперь легавые должны были попросту выкинуть его,
как ненужную больше вещь. Так они поступали всегда. Зачем им нужны лишние
хлопоты с этой засвеченной сукой? Ан нет, они для чего-то все еще берегли его.
Сроку у него было как у дурака махорки, поэтому он и
плавал по тюрьме уже больше пяти лет. Но, с точки зрения босоты, самым опасным
и настораживающим было то, что эту мразь почти никто не знал в лицо. И как ни
страховались бродяги, а это обстоятельство все же сыграло на руку легавым.
В то время в тюрьме сидел молодой уркаган — Гриша
Серебряный. Даже не знаю, по каким соображениям менты закинули его на этот
маленький островок из одиннадцати хат, где «чисто случайно» по соседству с ним,
в камере через стенку, оказался один «старый каторжанин». Вечерком этот
незнакомый арестант передал Грише через кабур раствор черняшки, который якобы
приберег для себя. Они вмазались, а к полуночи Серебряного не стало. Так вот,
этим соседом уркагана был не кто иной, как тот самый козел — Черный. Такая вот
печальная история произошла в этом корпусе незадолго до моего появления.
4
Хата, куда меня посадили, оказалась небольшой
восьмиместкой, шести метров в длину и трех в ширину. Справа от входа был
приспособлен небольшой туалет, по обеим сторонам, вдоль стен, стояли по два
двухъярусных шконаря, а под маленьким, наглухо зарешеченным окном, прямо
напротив двери — маленький столик, намертво вцементированный в пол. Еще не
успев разместиться как следует, я уже почувствовал, что совсем недавно здесь
были люди, хотя хатенка и была аккуратно прибрана чьими-то заботливыми руками.
Каторжанское чутье всегда точно подмечало любые тюремные мелочи. Не помню,
чтобы оно когда-нибудь меня подвело.
Присев на нары, я по привычке огляделся вокруг. Это
был своего рода ритуал. Войдя в любую пустую камеру, старый каторжанин обычно
присаживается на нары и, закрыв глаза, отдает себя в распоряжение тюремного
провидения. А уж оно, будьте уверены, всегда подскажет истинному арестанту то,
что другим ощутить не дано. Это что-то вроде шестого чувства, утерянного людьми
давным-давно.
Посидев немного на голых нарах, я встал и зашагал по
хате. Ничего неожиданного я не почувствовал. Вид обычной тюремной камеры внушал
скорее аппатию, чем интерес. Все эти камеры-одиночки, карцеры, боксики, сборки
— и все, что было с ними связано, уже до такой степени надоели мне своим унылым
однообразием, а лихорадочная гонка мыслей так истощила мозг, что хотелось
обыкновенного человеческого покоя. Хотелось просто лечь, закрыть глаза и ни о
чем не думать или мечтать о чем-нибудь далеком и прекрасном. Но многолетняя
тюремная привычка все же брала свое. Так что чуть позже, когда я осмотрел хату
более внимательно и промацал все стены, то чуть ниже правой шконки обнаружил
кабур, небрежно замазанный раствором цемента. Расковырять дыру особого труда не
составляло, главное было определить, есть ли кто-нибудь по соседству?
Пройдя в сторону двери, туда, где заканчивались
нары, я встал спиной к одной из стен и изо всей силы стукнул в нее ногой
несколько раз. Не дождавшись ответа, я перешел к противоположной стене, туда,
где находился замазанный кабур, и проделал то же самое.
К моей радости, понятной всем арестантам, из
соседней хаты послышались ответные удары. Но из единственного окна, закрытого
ресничками до такой степени, что из мелких, как сито, щелей еле-еле пробивались
тонкие лучики дневного света, «подкричать» что-либо соседу было почти
невозможно. Да даже если бы я и попробовал это сделать, мусора, охранявшие
коридор, не заставили бы себя ждать. Кружки для переговоров через стенку у меня
тоже не было. Что делать? Сняв башмаки и подложив один из них под себя, я,
удобно устроившись на полу возле шконаря, стал вторым отстукивать в стену
колымским шрифтом свои позывные, заодно промацивая соседа «на вшивость».
Дело в том, что далеко не каждый обитатель тюрьмы
знал этот шрифт. Но если даже и знал, это еще ровным счетом ничего не
гарантировало. Сосед мог оказаться совсем не тем человеком, за кого он себя
выдавал. Исходя из этих опасений в затейливой азбуке и были предусмотрены такие
хитрости, которые могли знать только настоящие колымчане или, в крайнем случае,
те каторжане, которые долгое время с ними общались. Если арестант чалился в
Магаданской области (по ней протекала река Колыма, отсюда и «колымчане»), это,
конечно, еще не доказывало его принадлежность к элите преступного мира, но и
риск того, что он окажется иудой, был намного меньше.
Суровая школа Севера сильным личностям шла лишь на
пользу, закаляя их характер и волю, тогда как слабые люди не выдерживали и
кололись. Слабаков обычно легко было отличить по характерным признакам. Но так,
к сожалению, происходило не всегда. Если падаль оттаяла от северных кошмаров и
уже успела вкусить тюремных благ, которые с таким уважением предоставляло им
молодое поколение арестантов, то ухватить такую скользкую устрицу было весьма
проблематично.
И вот, сам не знаю почему, я стал отбивать именно
этим, исконно колымским шрифтом, не помня даже, когда в последний раз
пользовался им. Будто наперед знал, что мой сосед — старый колымчанин.
На всякий случай объясню самую его суть читателю, —
мало ли что может случиться в жизни. От тюрьмы и от сумы, как говорится,
зарекаться не следует, поэтому запоминайте. Итак, берете тридцать букв русского
алфавита, без мягкого и твердого знаков и буквы «ё». Помещаете их по вертикали
в «клетку» — пять клеточек в высоту, шесть в ширину. Буквы в этой клетке
нумеруются так: от 1 к 5 вниз и от 1 к 6 вправо. В этой азбуке буква «а» будет
передаваться так: один удар, пауза, один удар; «к» — два удара, пауза, пять
ударов и так далее.
И опять, к моему немалому удивлению, я получил
ответ. Правда, чувствовалось, что человек, посылающий мне его, давненько уже не
пользовался этой азбукой, но то, что он знал ее на пятерку, было очевидно.
Почти до самого обеда мы проговорили с Мишаней,
таким именем назвался мой сосед. Наконец, мусора принесли мне оставленные в
боксике пожитки. Сосед мой тоже пребывал в своей камере в одиночестве, и это
обстоятельство наводило меня на некоторые размышления. Но делать из этого
какие-либо выводы я был совершенно не вправе.
Что я в принципе знал об обитателях этого корпуса? В
одной из его камер, если не изменяет память, сидел жулик по имени Гуча
Тбилисский. Сам я его никогда не видел, но «подход» к нему был при мне, в 1997
году, здесь же, в Бутырке. Он был одним из подельников Дато Какулии —
знаменитого уркагана тех лет. Со стороны двери, ведущей в коридор, я без труда
мог «подкричать» ему в любой момент, но был уверен, что менты только этого и
дожидались. Поэтому, передохнув немного после разговора с соседом, я стал
тусоваться по хате и думать о сложившейся обстановке.
5
Даже для человека привычного тюрьма всегда остается
местом особенным. Это абсолютно другой, постоянно волнующий и лихорадящий
воображение мир, где, в отличие от воли, почти нет места лжи и насилию, зависти
и несправедливости, алчности и мелочной суете. Но кто поддерживает весь этот
порядок? Кто контролирует все и не дает в стенах каземата разрастись
нравственным метастазам, которые давно поразили общество на свободе, как
организм человека поражает раковая опухоль? Ну конечно же, воры в законе, как
принято сейчас называть урок, и те, кто постоянно находятся с ними рядом. В
тогдашней Бутырке это ощущалось сильнее, чем в каком бы то ни было другом
российском централе. Здесь, как нигде больше, арестант ощущал себя именно в
тюрьме, а не в следственном изоляторе. Порядочному человеку, простому бедолаге
или истинному босяку, что в принципе одно и то же, жилось за ее сырыми стенами
куда спокойнее, нежели некоторым крученым коммерсантам и жирным бобрам в
роскошных хоромах на свободе, и дышалось в прокуренных камерах на много легче,
чем в шикарных офисах и кабинетах с кондиционерами.
У кого власть, у того и деньги, ну а кто платит, тот
и заказывает музыку. С незапамятных времен эта аксиома, более близкая
политикам, нежели ворам была взята урками на вооружение, и, стоит заметить,
произошло это не вчера и не десять лет назад. Так что в Бутырском централе
почти все мусора, от простого дубака до офицеров с большими звездами на
погонах, помимо своей зарплаты ели еще и из воровской кормушки.
Некоторым вещам, происходившим порой в его стенах,
мог бы удивиться кто угодно. Ну, посудите сами: днем тебя истязают и морят
тебя, как врага народа, а ночью те же лица предоставляют тебе все запрещенное
режимом содержания, что только может пожелать узник в тюрьме: наркотики,
спиртное и даже женщин. Но не все арестанты, будь они даже сродни десяти
Крезам, могли пользоваться этими благами, равно как и не все менты
предоставляли их им. Этот, в какой-то степени, подарок судьбы был
исключительной прерогативой избранных, то есть тех, у кого не просто водились
деньги, а кому менты могли безоговорочно доверить свою карьеру и дальнейшее
благополучие.
И за свое почти двухгодичное пребывание в Бутырке я
не помню, чтобы кто-нибудь из мусоров пострадал из-за того, что его предал
бродяга. По своей глупости, жадности или неосторожности некоторые из них
палились, такое бывало, но случалось это не по вине босоты.
Так что в тот день я зря переживал и волновался за
маляву. За ней пришли или, вернее, пришли за нами обоими.
Уже больше двух часов минуло с тех пор, как
закончилась вечерняя проверка, близилась полночь. Я все еще бил пролетку по
хате, когда услышал вдруг противный, тихий писк и скрежет ржавого замка. Я даже
улыбнулся, моментально сообразив, что дверь отпирают через марочку, но движения
не прекращал, продолжая тусоваться взад-вперед и делая вид, будто ничего не
происходит. «Надо же, — пронеслось в голове, — легавые решили провести меня на
этой мякине! Умом они тронулись, что ли?» Им ведь было прекрасно известно, что
я старый тюремный волк, в свое время битый ими же не раз и не два.
Пока я думал и прикидывал, что к чему, дверь
открылась, как и должна была открыться по сценарию мусоров — тихо и внезапно.
На пороге по явился знакомый мне офицер, дежуривший обычно на малом спецу (в
том корпусе дежурили одни только офицеры, потому что там сидели урки),
корпусной моего корпуса и попкарь-старшина. Я внезапно остановился посреди
камеры, будто меня оглушили обухом по голове и, продолжая делать вид, что визит
этой делегации застал меня врасплох, открыл рот и по-идиотски заморгал глазами.
Сцена явно удалась. Все трое молча стояли в проеме
двери, как восковые изваяния в музее мадам Тюссо, и, ухмыляясь до ушей, глядели
на меня так, как будто они были великими изобретателями.
Пауза длилась не больше минуты. Первым, как и
полагается, щекотнулся офицер. «Зугумов, на выход!» — почти выкрикнул он, пряча
улыбку и хмуря тонкие, почти женские брови. «Давай, давай, пошевеливайся,
выпуливайся быстрее!» — тут же начали вторить ему оба попкаря, также пытаясь
изобразить на своих физиономиях что-то серьезное и умное.
Я уже давно понял, в чем дело, но на всякий случаи
все еще продолжал играть роль придурка и недотепы. Мало ли что будет дальше?
Молча накинув на плечи куртку — единственную мануфту, имевшуюся в моем скромном
гардеробе, — которая валялась на нарах, и оглядевшись по сторонам, мол, не
оставил ли чего, я вышел из хаты на продол и остановился, в мгновение ока успев
окинуть взглядом оба конца коридора.
Кругом стояла обычная и такая знакомая мне ночная
тишина Бутырки, что я поневоле улыбнулся. Еще через несколько минут я был уже в
одной из воровских камер малого спеца, где, переведя дух, раскурковался,
«ужалился» и, удобно устроившись на нарах, рассказывал ворам новости, которые
поведала мне на свидании юная посетительница.
Перед утренней проверкой тот же офицер проводил меня
до входа на малый спец, где нас встретил уже новый попкарь, который и повел
меня в камеру. Когда мы завернули в коридор того корпуса, откуда меня вывели в
полночь, дубак спросил, из какой я хаты. Я вдруг решил разыграть один дешевый
трюк, а вдруг пролезет? «Вот из этой», — показал я на стенной проем между
камерой, где вчера сидел я, и той, где находился мой сосед. Мент молча открыл
соседнюю хату, запустил меня в нее и, тут же закрыв за мной дверь, ушел. Говоря
откровенно, я не ожидал от мусора такого ротозейства.
Оглядев камеру пристальным взглядом, я еще раз
убедился в том, что она — точная копия моей, с той лишь разницей, что в этой
туалет был расположен слева от двери. В глаза сразу бросились идеальный порядок
и уют, который порой из ничего может создать себе истинный арестант. Пообвыкнув
через минуту, я понял, что и свет здесь чуть мене яркий.
Слева от входа на дальних верхних нарах лежал
арестант. Я мог дать голову на отсечение, что он не только не спит, но и
пристально пасет за мной из-под бушлата. Ну что ж, я его понимал, сам,
наверное, поступил бы точно так же, поэтому и давал понять всем своим видом,
что я не какой-то там заблудший фраер, а КОТ — коренной обитатель тюрьмы.
6
Прошло какое-то время, прежде чем я увидел заспанное
лицо незнакомого мне каторжанина. Поздоровавшись так, как это принято у
завсегдатаев централов, Мишаня не спеша слез с нар, немного посуетился возле
тумбочки с розеткой и стал варить чифирь. В хате по соседству у меня не было ни
чая, ни кружки, чтобы его сварить, да мне в тот момент было и не до чифиря. Я
был «в хороших тягах», но виду, конечно же, не подавал, да и сосед мой, судя по
его поведению, об этом даже не догадывался. Я oтстучал ему накануне, что у меня
в хате — полный голяк, поэтому он и спешил, как гостеприимный хозяин,
справиться с этим делом до проверки, уверенный в том, что после нее меня
обязательно переведут назад, да еще, возможно, и дадут оторваться: отмолотят за
обман.
Присев на нижние нары и подложив бушлат, я прислонился
к стене, поджал под себя ноги и, находясь почти в тени, мог спокойно тащиться,
не рискуя быть замеченным, и одновременно наблюдать за размеренными и
спокойными движениями Мишани. Во всем его облике, так же как и в манере держать
себя, чувствовалась абсолютная уверенность в себе, властность босяка и в то же
время мудрость обитателя острогов. Да, безусловно, в этом человеке было нечто
особенное, то, что отличает, как правило, личность от серой посредственности,
но что именно это было, мне еще предстояло понять. Если бы я не знал в тот
момент воровской расклад Бутырки, то запросто мог бы ошибиться, приняв его за
уркагана. Но и сукой, вроде Черного и ему подобных, здесь не пахло. У меня на
эту падаль был особый нюх.
На вид ему можно было дать чуть больше пятидесяти,
но на самом деле его возраст давно перевалил за шестой десяток. Это был мужчина
высокого роста, с гордой осанкой и лицом, внушающим доверие. Мы почти не
разговаривали. Я кайфовал, а мой теперь уже сокамерник, видно, по природе своей
был молчуном, — по крайне мере, в первые часы у меня сложилось именно такое
впечатление о нем. Закурив, мы молча наслаждались приятной пахучей жидкостью.
Корпусной, заступивший на дежурство, во время
проверки нисколько не удивился моему появлению в этой хате. Его интересовало
лишь одно: где мой матрац и прочие казенные принадлежности. Приказав дубаку
немедленно их принести, он отметил что-то на своей дощечке, молча покачал
головой и ушел, сильно хлопнув за собой дверью. После проверки я так и заснул
«в тягах» на том же месте, где, удобно примостившись до этого, наблюдал за
сокамерником, и проспал до самого вечера, так и не услышав, как принесли мой
матрац и личные вещи.
Проснувшись, я увидел на нижнем шконаре свои
гнидники, а у дверей — четыре сумки арестантского добра. Сокамерники загрузили
меня по полной программе, очевидно полагая, что меня надолго закрыли в
одиночке. Чуть позже я по достоинству оценил их заботу, а пока потянулся, слез
с нар, умылся и начал распаковываться. Что говорить, килешовка для меня была делом
привычным. Сегодня — здесь, завтра — там. Все равно дальше тюрьмы не переведут,
рассуждал я в таких случаях.
Мишаня лежал на верхних нарах точно так же, как и в
тот момент, когда я вошел в хату, с той лишь разницей, что бушлат, отданный мне
на время, ему заменило толстое стеганое ватное одеяло. «Гарная мануфта, ничего
не скажешь», — мелькнуло у меня в голове. Казалось, ему ни до чего нет дела.
Какая-то отрешенность просматривалась в его взгляде, устремленном куда-то в
потолок. Я заметил это сразу, но спрашивать ни о чем не стал. «Мало ли что?
Если сочтет нужным, сам скажет, — рассудил я. — Зачем в душу лезть к человеку?»
Почти целый час я молча наводил порядок в своем
гардеробе, и за это время мы с Мишаней не обмолвились ни единым словом. Но,
когда я закончил, заварил жиганского чифирку и приготовил к нему кое-какие
«марцифали», сам Бог велел прервать молчание.
— Спускайся Мишаня, блатная каша готова, — с улыбкой
позвал я сокамерника.
Сосед молча слез с нар, так же молча присел к столу
и так пронзительно заглянул мне в глаза, будто взглядом решил проникнуть прямо
в душу.
Такие воровские приемы были для меня не в диковинку,
правда, мне давненько не приходилось их испытывать на себе. «Ну что, увидел,
чего хотел?» — спросил я его, продолжая улыбаться и протягивая трехсотграммовую
эмалированную кружку с пахучим каторжанским напитком. Молча взяв кружку из|
моих рук, Мишаня опустил глаза, как бы изучая содержимое, отхлебнул со смаком
пару «напасов», передал ее мне и, глубоко вздохнув, закурил.
Чувствуя какую-то неприятную напряженку,
воцарившуюся в камере, я решил немного разрядить обстановку. В нескольких
словах я объяснил ему, кто я и как попал к нему в хату, минуя ненужные
подробности. Я не сводил с него глаз и мог бы дать голову на отсечение, что его
абсолютно не интересовал мой рассказ. По всему было видно, что свои выводы он
уже успел сделать.
— Слышь, Мишаня, — спросил я его после короткой
паузы, — может, у тебя какие проблемы? Так ты говори, не стесняйся. Если ты
прав, чем смогу, помогу без базара. Мне многое в этой тюрьме подвластно.
Повисла тягучая пауза, которая, так или иначе,
вынуждала соседа хоть к какому-то ответу.
— Да нет, спасибо, браток, за заботу, — услышал я на
конец спокойный голос сокамерника. — Тюремных проблем у меня, слава Богу, нет.
— Тогда в чем же дело? — не отставал я, почему то
решив допытаться до истины. Уж больно интересным показался мне этот человек,
какая-то загадка была запечатлена на его мудром лице. В какой-то момент
приятная и добрая улыбка покрыла глубокими морщинами лицо старого колымчанина.
— В чем дело, спрашиваешь? — вдруг проговорил он,
глядя почти отрешенным взглядом куда-то в сторону, как будто в камере кроме нас
находился еще кто-то. — Дело в самой жизни, Заур, а точнее, в ее
превратностях...
Устроившись поудобней на нарах и, не торопясь,
закуривая одну сигарету за другой, Муссолини — а именно таким было когда-то
погоняло Мишани в преступном мире, — поведал мне историю своей жизни, будто он
говорил не с собратом по несчастью, а со священником на исповеди. В тот момент
я был не просто польщен и тронут его откровенностью, но и немало удивлен ею,
даже не подозревая о том, что жить моему сокамернику оставалось ровно неделю.
Уж кто-кто, а он хорошо знал, что мир — гостиная, из которой надо уметь вовремя
уйти, учтиво и прилично, раскланявшись со всеми и заплатив свои карточные
долги. На следующий день после моего перевода в свою, ставшую уже родной, 164-ю
камеру на аппендиксе Мишаня вздернулся… Впоследствии я часто вспоминал этого
необыкновенного человека и удивительную историю его жизни, рассказанную мне в
минуты откровенности, и дал себе слово, что когда-нибудь обязательно напишу о
ней. Теперь у меня появились все основания полагать, что этот момент настал.

Продолжение следует...

11:15
455
Нет комментариев. Ваш будет первым!