Муссолини (продолжение)

Человек, испытавший потрясающие события и умолчавший о них, похож на скупого, который завернув плащом драгоценности, закапывает их в пустынном месте, когда холодная рука смерти уже касается головы его. Когда-то, в том далеком и безвозвратно ушедшем прошлом, Мишаня был простым деревенским пацаненком, жил вместе со своими родителями и двумя младшими сестренками близняшками под Гомелем, в Белоруссии, даже и не ведая о том, какая удивительная судьба уготована ему Всевышним. Шел первый год войны точнее, первые ее месяцы. Кругом стояла голь да разруха. Люди стали уже понемногу привыкать | постоянным артобстрелам и бомбежкам. От запаха гари и пороха, витавшего в воздухе, постоянно першило в горле и было трудно дышать. Даже земля на огромном колхозном поле была вывернута снарядами наизнанку так, будто вспахана тракторами. Во время очередной бомбежки один из снарядов и угодил прямо в хату, где жила семья Мишани. Погибли все, кроме него самого, собиравшего в это время картошку, оставшуюся после уборки в поле, и отца, воевавшего на фронте, но впоследствии тоже не вернувшегося с войны. В один миг стал Мишаня круглым сиротой. Люди нашли его, раненного осколком в лицо и контуженного, в развалинах сельской конюшни, куда он непонятно как дополз, повинуясь инстинкту самосохранения, и отправили в госпиталь. Через несколько месяцев медики поставили ребенка на ноги, но, к сожалению, к этому времени в деревне, где он родился, уже вовсю хозяйничали немцы, а сам госпиталь находился далеко в эвакуации, где- то в Узбекистане. Кроме постоянно

кровоточащей сердечной раны последствия той бомбежки оставили у Мишани не менее глубокий и заметный след на лице и в манере поведения. Еще не совсем заживший красный рубец пересекал правую щеку от самого виска до подбородка, а результатом контузии стало заикание, но и это было еще не все. Временами голова его резко дергалась вправо, так, как это бывало у итальянского приспешника Гитлера — Бенито Муссолини. Из-за этих кровавых превратностей судьбы уже позже, в лагере на Колыме, Мишаня и получил свое погоняло — Муссолини, но чаще братва звала его Дуче. Так было короче. У зэков не принято давать длинные прозвища. После выздоровления Мишаню перевели из госпиталя в детский дом, который находился в Ташкенте, где
он пробыл около месяца: натура не позволяла долго тормозиться на одном месте. Но не это было главной причиной его побега из приюта. Несмышленыш рвался на фронт к единственному родному человеку, кто у него оставался в живых, — отцу, чтобы вместе с ним мстить фашистам за убийство матери и маленьких сестренок. Жизнь наша напоминает реку; самая мутная река начинается чистым потоком. Десятилетним пацаненком с небольшим узелком за плечами, который ему с отеческой заботой собрали раненые
бойцы еще в госпитале, он оказался на прифронтовых дорогах, где судьба его свела с такими же, как и он сам, сиротами и беспризорниками. Вот так и началась бродяжья жизнь Мишани Муссолини, о чем он сам, конечно же, еще и не догадывался. В каких только уголках нашей необъятной не побывал за время войны маленький бродяга! На каких только паровозах и вагонах не поездил, прячась от холодного ветра, станционных смотрителей и милиции, но до «столыпина» было еще далеко. В дороге Мишаня
познакомился и сдружился | двумя пацанами: не по возрасту высоким, крепким и светловолосым ленинградцем Никитой и чернявым татарином Юсупом — худым и жилистым сиротой из Сталинграда. Оба новых кореша были старше его, но вели себя
с ним как с равным, уважая его горе шрамы на лице и дерзость, с которой он кидался на каждого, кто хоть в чем-то пытался ущемить маленького скитальца. Не желая отсиживаться в тылу, в детских домах и приютах, каждый из них уже давно избрал свою дорогу и шел по ней не по-детски последовательно, не оглядываясь назад, молча перенося лишения и невзгоды, не скуля и не ноя. Они как будто были уверены, что конечная цель их пути будет усыпанна розами без шипов. Они научили Мишаню тому немногому, что уже успели познать сами, тому, что необходимо было знать и уметь в их бродяжьей жизни, но главное, они поднатаскали его воровать. Первое, что он украл в своей жизни, был небольшой кусок черного хлеба, который он стащил в каком-то станционном буфете. Блеклый, болезненный свет, временами мигая, как обычно бывает здесь ночью, пробивался сквозь зaкопченное стекло лампочки, висевшей высоко над дверью. Он был не в силах рассеять тюремный пол|умрак маленькой камеры Бутырского централа, давно уже ставший родным и близким истинным каторжанам. Я сидел, в задумчивости облокотившись на поперечный брус нары, и глядел не отрываясь на давно остывший кругаль с чифирем, курил сигареты одну за другой и внимательно слушал рассказ
старого бродяги, невольно вспоминая свое детство — свои дворовые и уличные университеты, ту первую краюху хлеба, которую сам когда-то утащил с голодухи и поделился ею с корешами из интерната. Мне показалось в тот момент, что предо
мной — не сокамерник, с которым я познакомился всего лишь несколько часов тому назад, а невесть откуда взявшийся родной брат. Вообще-то, я был недалек от истины… Война уже шла на территории Германии, а прорваться на фронт пацанам все никак не удавалось. То они попадали где-нибудь на полустанке под облаву и приходилось отсиживаться в приютах и детских приемниках по нескольку месяцев, пока не появлялась возможность вновь сделать ноги, то их ловили «на факте» со всякой мелочью,
необходимой в дороге, то спящих и изможденных стаскивали с третьих полок теплушек. Всякое случалось вэти долгие четыре года скитаний, но, однажды поклявшись в верности, пацаны уже никогда не оставляли друг друга в беде. День Победы застал
молодых босяков в детском приемнике Ашхабада, откуда они вот уже несколько месяцев никак не могли дать деру, но ближе к ноябрьским праздникам им все же удалось обмануть внимание бдительных стражей и исчезнуть незамеченными. К этому
времени двое друзей Мишани уже возмужали и превратились в рослых подростков, а ему самому хоть и шел пятнадцатый год, ростом он все же по-прежнему был невелик. Добраться до Красноводска на товарняке для пацанов было делом несложным, ведь это была их стихия а вот дальше с транспортом стало намного тяжелей Целую неделю юным беглецам пришлось пролежать под грязным и провонявшим и нечистотами причалом красноводского порта, почти голодая и не вылезая наружу. Они ждали, пока придет очередной паром из Баку. На первые два им не удалось попасть незамеченными. Хорошо ещё, что успели вовремя унести ноги. Спали по очереди, чтобы не спалиться. Мишаня хорошо запомнил, как он лежал на стреме на сырых и промерзших, скользких от нефти бревнах. Рядом с ним бил прибой холодного Каспия, а он, не обращая внимания на неудобства, смотрел на солдат
возвращавшихся с войны. У кого-то была перебинтована голова, кто-то держал руку на перевязи, кто-то шел, опираясь на костыли, но у них был счастливый вид победителей. Он поневоле вспомнил своего отца, и детское сердце защемило в груди с такой силой, будто давало знать Мишане, чтобы тот готовился к самому худшему. Но разве мог он тогда понять эти позывные?
Один Бог знает, как им
удалось забраться ночью на пропахшую рыбой палубу прибывшего ночью парома
«Советский Азербайджан» и, спрятавшись в какой-то дыре, все-таки добраться до
Баку. Там их обнаружили и на руках перетащили в сухой и теплый склад портовые
докеры.
Голодные, успевшие
завшиветь и серьезно простудиться, парни еле держались на ногах и даже не
помнили, как очутились на больничных койках маленькой палаты бакинского приюта
для детей. Через неделю Никита с Мишаней были уже на ногах, а вот Юсупу повезло
меньше. С двухсторонним воспалением легких его перевели в городскую больницу, и
друзья впервые с момента их знакомства расстались, но ненадолго.
8
В который уже раз,
перемахнув через забор старенького здания детского дома, кореша вновь очутились
в коварных и беспощадных лапах улиц и подворотен. После того как «скорая помощь»
увезла их друга, они задержались в приюте ровно настолько, чтобы узнать
название больницы и ее приблизительное местонахождение. Они ведь уже имели
некоторое представление о том, в каком огромном городе' находятся. Почти неделю
парни марьяжили молоденькую воспитательницу, пока не выведали у неё все
необходимые сведения, и уже на следующий день были таковы...
Баку, к удивлению
пацанов, встретил их по-отечески тепло и дружелюбно. Южный портовый город, к
счастью избежавший боев и оккупации, мог позволить себе принимать жертв войны
гостеприимно, с сочувствием и пониманием. Жители делились с эвакуированными
последним, что у них было, и пускали их жить к себе в дома безо всяких
принуждений со стороны властей, с охотой и состраданием.
Больницу они нашли без
особого труда. Южане — народ добрый и отзывчивый, так что их даже довезли до
нее на полуторке, узнав, куда и к кому направляются огольцы. Целыми днями
напролет Мишаня с Никитой шныряли по базарам и лабазам, не далеко от Девичьей
башни — района, в котором находилась больница, где лежал Юсуп. Вечерами они
залезали в палату через окно, чтобы подогреть кореша чем Бог послал, ну а ночь
маленькие крадуны коротали на чердаке все той же больницы.
Через месяц Юсуп
полностью пришел в себя и даже заметно поправился. Теперь юнцам ничто не мешало
продолжить свой путь, так что Новый 1946 год они встретили в дороге,
примостившись кое-как на третьей полке вагона-теплушки. Состав тот был
'формирован в Баку и следовал куда-то в глубь страны.
Посовещавшись перед
дальней дорогой и прикинув свои финансовые возможности, друзья решили ехать в
Гомель, на родину Мишани, через Ленин-град, побывав сначала в гостях у Никиты.
В городе на Неве у него оставалась старенькая бабушка и тетя-старшая сестра
покойной матери. Отец с дядей были на фронте. Что касалось Юсупа, то ему было
абсолютно все равно, в каком направлении держать путь, ведь он был круглым
сиротой, выросшим в интернате, и был, как говорится, гол как сокол.
Трудно перечесть все
трудности и опасности, с которыми им пришлось столкнуться на своем пути, какие
неудобства и мытарства довелось испытать в дороге. Порой по нескольку дней, а
то и по целой неделе пассажирские поезда простаивали на запасных путях,
пропуская вперед товарные составы с нефтью, лесом и зерном. Случалось, наш|их путешественников
высаживали на голых безымянных полустанках, и им приходилось по нескольку
десятков километров в снег и в стужу, в дождь и в слякоть добираться пешком до
ближайшей станции или населенного пункта. Несколько раз вокзальная милиция
ловила Мишаню — он был слабее остальных, да и ростом еще не вышел, так что
корешам приходилось его выручать из беды, прежде чем продолжить свой нелегкий
путь.
Треть всего маршрута до
Питера пацаны провели лежа под вагоном. Человеку неискушенному трудно даже
представить себе это: малейшая неосторожность, и ты, падая на рельсы, попадаешь
в жернова. Здесь нет ни одного шанса выжить, смерть неизбежна. Но как бы то ни
было, а к лету они все же добрались до родины Никиты — Ленинграда.
Город-страдалец встретил их проливным дождем и густым туманом, стелившимся над
Невой, но это не помешало друзьям сразу же начать поиски родствен ни ков своего
кореша.
Тот момент, когда
Никита нажал на кнопку звонка в своей квартире, Мишаня запомнил па всю жизнь.
Палец словно прилип к маленькой черной коробочке, а звон, слышавшийся из-за
двери, мог разбудить даже мертвого, но дверь все не открывалась. Тогда в
отчаянии он стал колотить по ней руками и ногами, предчувствуя беду. Друзья
остановили его и постарались успокоить, но где уж там… И только еле
передвигавшая ноги, тяжело поднимавшаяся по лестнице незнакомая Никите старушка
сказала им, что в квартире давно никого нет.
Через несколько минут
дворник, что жил в соседнем подъезде, лишил пацанов последней надежды, поведав
им в двух словах трагедию, которая коснулась почти каждой ленинградской семьи.
Бабушка и тетя Никиты умерли от голода в блокадную зиму 1942 года, где-то под
Киевом погиб дядя, а отец, вернувшийся с фронта на костылях, лежал в каком-то
городском госпитале. В боях под Берлином он потерял ногу и кисть левой руки.
Дворник видел его собственными глазами, даже разговаривал с ним несколько раз,
но вот адреса больницы, куда его увезли из-за застрявшего в голове осколка, не
знал.
Несколько дней поисков
отца Никиты привели друзей в военный госпиталь на Васильевском острове. Надо
было видеть встречу отца с сыном! В сложившейся ситуации о том, чтобы
продолжать путь втроем, безусловно, не могло быть и речи. Впервые за долгие
годы скитаний и мытарств по дорогам нашей необъятной родины друзья прощались со
слезами на глазах, ибо никто не знал, когда они встретятся вновь, да и будет ли
она вообще, эта встреча...
9
В глухую белорусскую
деревню, где жил когда-то Мишаня, они с Юсупом прибыли лишь в конце 1946 года,
но лучше бы они туда вообще не приезжали. Почти всех жителей деревни гитлеровцы
уничтожили. В живых остались лишь две старушки под сто лет и пятеро слепых
мужиков, которым Фашисты выкололи глаза и вырвали носы за связь с партизанами.
Теперь деревню восстанавливали родственники погибших и прибывшие из области
«терпигорцы», у которых не осталось ни кола ни двора.
От своих земляков
Мишаня и узнал, что его отец погиб еще раньше, чем мать и две сестры, — в самом
начале войны, где-то на границе, под Брестом Надвигавшуюся зиму пацаны решили
было пере жить в частично разрушенной снарядом, но все же сохранившейся
родительской избе. Здесь, в дерен не, и с харчами было терпимо, да и от холода
бы не померли. Но потом все же передумали и вновь пустились в путь, решив, что
лучше уж голодать и мерзнуть в дороге, чем жить в тепле с постоянно ноющей
раной в сердце.
И вновь дальняя дорога
в глубь страны, поближе к златоглавой, снова поезда и вокзалы, полустанки и
тупики, буфеты и магазинчики, мусора и станционные смотрители. Чтобы
прокормиться хоть как-нибудь в ту голодную и холодную зиму 1946 года, им
приходилось воровать с утра и чуть ли не до самой ночи, общаться с такими же,
как и они сами, сиротами и беспризорниками и жить по законам улицы. А эти
законы, смею заверить, были чисто воровскими.
Однажды, а случилось
это в канун 1947 года, Мишаня с Юсупом и еще с несколькими новыми друзьями
выследили у железнодорожной кассы одного жирного бобра, одетого в шикарное
коверкотовое пальто с меховым воротником. Лисья шапка-ушанка и начищенные до
блеска хромовые прохоря со скрипом дополняли картину. В бумажнике, который он
вытащил из правого косяка шкар, чтобы расплатиться за билеты, босота в доли
секунды рассмотрела кучу денег, а на мизинце правой цапки посверкивал крупный
бриллиант. На содержимое этого его лопатника все беспризорники, которые паслись
вместе с Мишаней и Юсупом. на Белорусском вокзале, могли прожить минимум месяц.
Что же касается брюлика, то о нем и говорить нечего — он стоил целое состояние.
Ну разве можно было
упустить такой куш? Да нет, конечно. Поэтому босяки тут же обступили этого дятла, пытаясь незаметно приподнять полу его
тяжелого пальто. Хоть и с большим трудом, но им это удалось. Улучив
благоприятный момент, Юсуп ужом юркнул под руку фраера и выудил-таки заветный
гомонец. Он успел передать добычу друзьям, но лох в последний момент
щекотнулся. Вцепившись в загривок молодого кошелечника мертвой хваткой, он так
ударил его по лицу, что у Юсупа тут же брызнула из носа кровь.
Вся пацанва,
участвовавшая в этой операции, тут же разбежалась кто куда, один Мишаня остался
стоять как вкопанный. Увидев истекающего кровью друга, который почти висел на
руке фраера, он ' ни сколько не растерялся, а, скорее, наоборот, озверел. Они
столько лет провели вместе, мерзли и голодали, попадали в разные передряги, но
никогда, ни при каких обстоятельствах Юсуп не дал усомниться другу в своей
братской солидарности. Так разве он мог теперь бросить его в беде?
Мишаня вытащил из-за
пояса остро заточенный с обеих сторон кусок железного обода от деревянной бочки
и, не задумываясь, с такой силой вонзил его в жирное брюхо фраера, что тот тут
же отпустил оглушенного Юсупа.
С диким криком: «Убили,
убили!» — шатаясь, как пьяный, он прошел немного вперед и рухнул без сознания
на пол прямо возле урны в зале Белорусского вокзала, а недалеко от него, возле
кассы дальнего следования, лежал все еще не пришедший в Юсуп.
Продолжение следует… в ЖЖ. ПО ПЯТЬ ГЛАВ
10
Легавые «сплели ему
лапти», как говорят в народе, тут же, не отходя от кассы, в тот момент, когда
он старался привести в чувство друга, лежащею на полу без сознания. Подобрали
они и валявшийся рядом нож, которым Мишаня саданул фраера, но в растерянности
выпустил из рук.
Вел он себя спокойно,
без ненужного кипеша. Ему было не привыкать к мусорскому вязалову. Где и за что
только они не ловили его, в какие только камеры не водворяли, но, как правило,
все оканчивалось либо детским домом, либо приемником. Но этот случай был
особым. Во-первых, ему уже исполнилось четырнадцать лет и теперь его могли
предать суду за совершенное им преступление, а во-вторых, фортель, который он
выкинул, правоохранительными органами не прощался никогда и никому, даже
малолеткам.
Он прекрасно понимал
создавшуюся ситуацию и не обольщался на этот счет. Возле выхода из здания
вокзала Мишаню и двух сопровождавших его милиционеров обогнали санитары с
носилками. Согнувшись в три погибели, они тащили к машине «скорой помощи» тушу
подрезанного им бобра, а чуть поодаль двое других перекладывали с пола на
носилки окровавленное тело Юсупа, так и не пришедшего в себя после удара.
На первом же допросе
Мишаня тут же «загрузился» по полной программе. «Хотел есть, полез в карман,
спалился, ударил ножом...» — больше он своих показаний не менял не разу. Юсупа
он не знает и откуда тот взялся, тоже никак не поймет. Удар, предназначенный
ему, в тот момент, когда он инстинктивно нагнулся, избегая оплеухи, случайно
принял на себя этот паренек.
Конечно, менты
прекрасно понимали, что он выгораживает друга, и знали, как все произошло на
самом деле, но не настаивали на изменении показаний. Всем легавым в отделе
пришелся по душе этот не по возрасту шустрый оголец, да и у подельничка его нос
оказался переломанным в нескольких местах Начни легавые докапываться до истины,
и эта делюга затянулась бы на месяцы. А время было не то чтобы «пинкертонить».
Преступление раскрыто, ну и ладно.
Новый 1947 год Мишаня
встретил на Петровке. Ему тогда больше чем повезло. Судьба распорядилась так,
что в хате, куда его водворили, сидел всего один человек, но какой… Это был
хорошо известный в воровских кругах страны старый медвежатник, питерский вор в
законе Огонек. Чуть позже, в начале пятидесятых, его роль сыграет актёр
Плотников в фильме о начальнике ленинградской милиции, но Огонька к тому
времени уже не будет в живых.
Распознав в пареньке
будущего уркагана, он поднатаскал его как мог за четверо проведенных вместе
суток. Огонек отписал маляву в тюрьму босоте, показал и научил, куда и как ее
спрятать, и, достав буханку хлеба с «начинкой», протянул ему ее в дорогу.
— А это еще зачем? —
возмущенно и с явной обидой спросил жигана Мишаня. — Я к голоду привык, не
впервой мне.
Огонек хитро улыбнулся
пацану, молча взял хлеб в руки и, аккуратно, как хирург, сняв сбоку горбушку
которая держалась на четырех воткнутых внутрь спичках, вытащил из мякоти хорошо
заточенный с обеих сторон стилет.
— Это на всякий случай,
Мишаня. Но запомни, применять его нужно только при самой крайней необходимости,
иначе ты будешь не вором, а бандитом.
— А как узнать, когда
именно наступит эта самая крайняя необходимость?
— Не беспокойся, сердце
твое воровское тебе это само подскажет, — ответил старый жулик, серьезно и
внимательно взглянув на юного босячка. Затем так же аккуратно, как и снял, он
пристроил горбушку на место и положил буханку на стол. На следующий день, после
обеда, он проводил Мишаню в Бутырский централ, пожелав ему в дорогу воровского
фарта. Больше они не встречались уже никогда.
Теперь мне придется
немного отвлечься от основного сюжета повествования, чтобы объяснить, читателю
некоторые особенности воровской среды и исправительной системы того времени. До
августа 1961 года, когда вышел новый уголовный кодекс, в советских тюрьмах и
лагерях различий по режимам не было. Все, будь то впервые споткнувшийся на
краже продуктов малолетка или старый рецидивист, отбывали срок наказания
вместе, в одной камере. Даже женские лагеря находились рядом с мужскими. Высшей
меры наказания, то есть расстрела, в те годы тоже не было. Впрочем, при Сталине
смертная казнь была, но потом ее отменили. Суд приговаривал к двадцати пяти годам
заключения этот срок и был потолком для арестантов страны
Что касается воровского
братства, то здесь также было все по-иному, нежели сейчас, и главным отличием
было отсутствие «подхода». После указа 1961 года для того, чтобы бродяга был
принят в воровскую семью, стало нужно собирать воров на сходняк. Прежде чем
стать вором в законе, кандидат на это высокое в преступном мире звание ставит
близких ему воров, которые знают его лучше других, в известность о своем
намерении, а те в свою очередь созывают воров на сходняк, чтобы протежировать
своему корешу. До реформы все эти приготовления были абсолютно ни к чему. Когда
молодой босячок впервые появлялся в камере, его обязательно спрашивали, кто он
по жизни. Если он отвечал: «Вор», — то никому из сокамерников и в голову не
приходило обвинить его в самозванстве. Конечно же, его пробивали и «на
вшивость» и «на фраерский расклад», но основой его дальнейшей жизни вором в
законе была сама воровская жизнь. То есть если он шел по жизни правильно,
соблюдая все законы воровского братства, не допуская компромиссов с совестью и
не вступая ни в какие подозрительные связи, то такой человек был всегда
примером для арестантов. Таким вором был Огонек, таких воров чуть позже, как и
в наше время, стали называть ворами старой формации или «нэпманскими ворами».
11
Бутырский централ! Как
много написано о нем, И сколько еще будет рассказано писателями, публицистами и
историками. Бутырка тех лет в принципе ничем не отличалась от тюрьмы нынешней.
Разве что тогда не было шестого коридора смертников. Что же касается правил
приема арестантов, то за эти полвека они не претерпели особых изменений.
По прибытии Мишаню
вместе с остальными этапированными водворили в камеру-сборку своего рода
привратку, чистилище, «приемный покой». С нее обычно и начинаются первые
мытарства первоходов. Через сборку проходят все заключенные — и прибывшие сюда
из других тюрем, и из камер предварительного заключения, и те, кого, скажем,
отправляют в суд или ни этап.
На каждого вновь
прибывшего заводится тюремное дело, куда записывают все имеющиеся при арестанте
вещи, его особые приметы (наколки шрамы, выбитые и вставленные зубы, родимые
пятна), снимают отпечатки пальцев («игра на рояле»), проводят первичный
медосмотр и отправляют в тюремную баню, а его пожитки — в прожарку.
Пока этапники проходят
эти процедуры, их держат в небольших клетушках-боксиках для временного
содержания арестантов при этапировании, переводе из камеры в камеру, вызове к
следователю и тому подобных нуждах. В каждый из боксов площадью от одного до трех
квадратных метров могут набить человек до шести. Так по очереди и дергаю то
туда, то сюда.
Каждого шмонают по
отдельности. Шмон в Бутырке был и остается ответственнейшей процедурой, и он
здесь очень тщательный. У арестанта прощупывают каждый шовчик, из подметок с
корнем выдирают супинаторы — железные пластины, придающие башмакам жесткость, и
раздевают догола «Нагнись, раздвинь ягодицы, присядь...»
После шмона
пересаживают в другой боксик (в прежнем зэк мог что-нибудь припрятать).
Фотографируют, но перед этим обязательно пропускают через парикмахера. Он-то и
должен придать человеку арестантский вид.
Всю процедуру приема,
как правило, администрация проводит ночью, чтобы к обеду следующего дня
арестант уже находился в отведенной ему камере. Общей или одиночной — это
зависит от вашего преступного прошлого, точнее, от ошибок, допущенных вами на
этой стезе, ну а кумовья тюремные всегда узнают о них если не первыми, то
одними из первых.
Мишаня не совершал
ошибок, да и стезю воровскую поневоле избрал еще ребенком, но он был не по
возрасту шустер и дерзок, а для таких босячков у мусоров были свои камеры.
Обычно небольшие, на шесть — восемь человек. Находились они, как правило, на
спецу и содержалась в них преимущественно мохнорылая падаль, которая жила по
указке администрации.
К тому времени в ГУЛАГе
еще не придумали крытые тюрьмы, прессхаты и «ломки». Все эти новшества придут
много позже, после указа 1961 года, но и та гниль, что таилась в местах заключения
сразу после войны, была для молодого вора, согласитесь тоже немалым испытанием.
Согнувшись под тяжестью
старого, лоснящегося от пота сотен заключенных матраца, выданного ему в
каптерке, Мишаня молча следовал за разводным попкарем, который вел его по
мудреным коридорам этажам Бутырки, пока они не остановились, наконец на третьем
этаже большого спеца возле камеры 287. Хоть матрац и был, чуть ли не больше его
самого, Мишаня не поставил его на пол, чтобы передохнуть, а, наоборот, подкинул
на плечо и впился дерзким взглядом в тюремный глазок. Пот тек с его лица, в
плечах ломило с непривычки, но еще свежи были в памяти удары киянкой по спине и
рукам и ехидно улыбающиеся и не предвещавшие ничего хорошего маленькие и узкие
глаза кума-тата рина, когда тот прошипел Мишане прямо в лицо «Ничего, ничего,
мразь голодраная, совсем немного осталось, а там посмотрим, какой ты дерзкий
Мне даже самому интересно это узнать». Да и дубак был под стать куму. Всю
дорогу до хаты бурчал что то себе под нос, орал на Мишаню при каждом по вороте
или подъеме по лестнице и отчего-то ругал на чем свет стоит весь блатной мир
Страны Советов.
Клацанье ключей, ржавый
скрип старого замка, противный писк дверных петель — и он в хате Не успел
Мишаня еще даже положить на пол матрац, как дверь за ним с грохотом
захлопнулась. Он выпрямился, поздоровался с хатой, как учили, и не спеша стал
разглядывать все вокруг, но разглядывать было нечего. Камера представляла собой
обычную шестиместку, которых не один десяток на большом спецу Бутырки. Три двухъярусные
шконки справа, слева в углу — параша, посереди не — небольшой стол, а прямо
напротив двери зарешеченное окно. Вот и весь незамысловатый интерьер.
Почти все обитатели
камеры спали, но, как только за Мишаней закрылась дверь, они начали понемногу пробуждаться.
Не имея ни жизненного, ни тюремного опыта, Мишаня, конечно же, не мог сразу
определить, к какому сословию принадлежат находившиеся в хате. Но он хорошо
помнил советы и наставления старого уркагана, поэтому и не отходил от матраца,
в котором лежала буханка хлеба с начинкой, которую по счастливой случайности
ему удалось пронести, минуя все тюремные препоны.
— Откуда будешь, щенок?
— неожиданно, нарушив гнетущую напряженку и тишину «маломестки", бросил
ему один из обитателей хаты — здоровый, мордатый детина, в тельняшке и галифе
на босу ногу. Спускаясь с нар и протирая глаза кувалдами мозолистых цапок, он
впился цепким взглядом в новичка, одновременно давая какие-то указания
сокамерникам.
Камера заметно
оживилась. Те, кто еще лежал, повскакивали с нар и засуетились вокруг.
— Из Белоруссии, — лаконично ответил Мишаня.
— Да ты что! Каким же ветром занесло тебя в
златоглавую? — с иронией и очевидной издевкой в голосе продолжал свой допрос
мордатый.
— Попутным, — сквозь
зубы и со злостью процедил Мишаня. Он уже понял, куда попал, ибо знал
наверняка, что в приличной камере арестанты никогда не будут задавать подобных
вопросов, да еще в такой форме. Они предложат обустроиться, мостят чифирем,
объяснят, что непонятно, и детально расскажут о том, как нужно жить и вести
себя в заключении среди порядочных каторжан, самому оставаясь при этом
порядочным арестантом. Да и слово «щенок» обидело молодого крадуна. Его никогда
никто так не называл, даже менты.
Наступила гнетущая
тишина. Амбал в тельняшке, ничего не говоря, молча подошел к параше, и, пока он
оправлялся по-легкому, к нему, держа в руках огромную кружку с водой, а на
плече — большое махровое полотенце, подбежал какой-то хмырь в залатанных штанах
и рваной рубашке и стал терпеливо ждать, когда тот закончи справлять нужду.
Прошло еще несколько
минут. Наконец амбал умылся, вытерся и, вновь повернувшись к Мишанс, с наглой
ухмылкой продолжил свой козий допрос, не приглашая его даже пройти в хату и
присесть.
— А за кого держишь себя в этой жизни, белорус?
Нахмурив брови и
выпятив грудь вперед, как перед решающей схваткой с врагом, молодой уркаган не
сказал, а выкрикнул прямо в лицо этой мрази:
— Вором держу себя! Понял? Вором!
Секундную паузу,
возникшую после этих слов в камере, разорвал дикий смех. Можно представить
себе, сколько злости и обиды было в сердце у молодого босяка в тот момент!
Какою ненавистью и жаждой мести горели его глаза! Но он терпеливо вынес гогот
обитателей этого вертепа и стоял, стиснув руки в кулаки. Он молча смотрел на
свору шакалов, собравшихся возле вожака этой стаи падальщиков.
Вдоволь повеселившись и
наиздевавшись над вновь прибывшим, все, как по команде, разом умолкли и стали
наблюдать за амбалом в тельняшке, который не спеша встал с нар и походкой
праздношатающегося матроса стал приближаться к Мишане.
— Так, значит, вор,
говоришь? — подойдя вплотную к босяку, спросил он. — Ну что ж, тогда снимай
штаны, вор, знакомиться будем. У нас так принято.
И вновь тишину камеры
разорвал все тот же дикий обезьяний хохот ничтожеств. Стиснув зубы, с полными
слез глазами, но уверенный в правоте своих действий, Мишаня нагнулся было к
матрацу, Но в это время амбал ловко обхватил его за талию — притянул с силой к
себе, вероятно посчитав, что Мишаня таким образом предлагает себя. Он попытался
было расстегнуть ремень его брюк, но это стало последним действием в его козьей
жизни. В доли секунды, разрывая пальцы в кровь о высохшую буханку хлеба, стоя
согнувшись в три погибели, Мшпаня вытащил стилет и, не задумываясь ни секунды,
с разворота, снизу всадил его прямо в горло предвкушающему наслаждение подонку.
Душераздирающий крик,
перешедший в шипение змеи, огласил только что веселившуюся камеру большого
спеца. Амбал выпрямился, кровь фонтаном брызнула из его рта и залила дверь
вместе с глазком, в который впился шнифт корпусного кума. Сделав несколько
шагов в сторону, детина попытался выдернуть стилет из своего горла, но как
только он схватился за его рукоять, то задёргался в предсмертных судорогах. Он
вытянулся как по команде «смирно», и рухнул замертво на цементный пол рядом с
парашей.
Одновременно с шумом упавшего тела послышался все
тот же противный скрипучий скрежет замков. Дверь камеры с лязгом распахнулась,
И в нее вбежали несколько легавых: корпусной, кум и попкарь. Увидев
распростертое тело с торчащим стилетом в горле, они поначалу растерялись, но
затем быстро пришли в себя и, схватив Мишаню с обеих сторон под руки, вывели
его из камеры в коридор.
12
После столь драматичных
событий, происшедших в жизни большого спеца Бутырки, прошло ровно десять суток.
Это время Мишаня провел в карцере тюрьмы. Избитого, покоцанного и изможденного,
его наконец-то перевели в приличную камеру. За это время шпана централа уже
прослышала про молодого босячка, поэтому и встречали его в камере, как и
подобает встречать вора. Ксиву, предусмотрительно данную ему Огоньком «на
Петрах», он еще в карцере передал одному бродяге, сидевшему через стенку.
В этой связи хотелось
бы сказать вот о чем. С того момента, как Мишаня перешагнул порог той гадской
хаты на большом спецу и объявил себя вором, он в свои неполные пятнадцать лет
стал самым молодым вором в законе в столичных тюрьмах, хотя «ворами в законе»
урок стали называть много позже, после указа 1961 года, когда в воровской среде
стали применяться «подходы». Ровно через час, после мусорских экзекуций, когда
волоком протащили его почти по всем коридорам Бутырки в карцер, он имел уже
такой авторитет, какой к своим пятидесяти годам мог заработать не каждый
бывалый уркаган.
Следствие растянулось ровно на год, но Мишаня почти
не ощущал времени. Он многое понял и многому научился от старых урок за этот
короткий срок. От природы молчун, он мог сутками не говорить, слушая и
запоминая все то, что бывает необходимо в воровской жизни.
В отличие от наших
дней, когда люди, которые непонятно за какие заслуги причисляют себя к ворам в
законе, разъезжают на шестисотых «Мерседесах», одеваются «от Валентино», а
зайдя в казино, ставят на кон по нескольку тысяч баксов за раз, не имея даже
представления о том, что такое «стиры», не говоря уже о воровских играх, таких,
например, как «третьями», «терс», «бура» или «очко», одной из главных оценок
блатного в те шебутные годы было умение хорошо играть в карты, ибо это был его
хлеб. На свободе вор воровал, в лагере — играл.
Среди блатных в камере
вместе с Мишаней находился один старый «игровой» по прозвищу Хирург. Это был
знаменитый на весь Север картежник. Он симпатизировал Мишане, а потом и
поднатаскал его в этом сложном и крайне опасном занятии. Хирург объяснил азы
игры в карты, научил его блефовать и уметь вовремя тормознуться — этим двум
основным составляющим хорошей игры. Мишаня был хваток до всякого рода новшеств,
но главное, в нем была жилка картёжника, так что к тому времени, когда у него
начался суд, он уже играл как следует и понемногу выигрывал.
Тот жирный бобер,
которого он порезал на бану, оклемался только через год, стал инвалидом и
теперь, давал против него такие показания, за которые Мишане впору было мазать
лоб зеленкой. Объединив два дела: тюремное убийство с применением холодного
оружия и причинение тяжких телесных повреждений, тоже при помощи холодного
оружия, судья накатил Мишане на полную катушку — «дикашку».
Хоть он и был тогда один на всем белом свете, но тем
не менее не унывал. Впереди его ждало большое воровское будущее. Тюрьма теперь
стала его родным домом, а воры — семьей.
Холодным январским
утром 1948 года группу заключенных Бутырского централа вывели из этого серого в
любое время года сооружения и, погрузив в два черных ворона, отвезли на
«Красную Пресню» — в московскую пересыльную тюрьму, а уже оттуда через месяц их
доставили на вокзал северного направления, чтобы отправить по этапу на край
земли. Среди арестантов того этапа был и Мишаня.
До знаменитого порта
Ванино они добирались больше трех месяцев. В то послевоенное время проблемы у
страны были буквально со всем, в том числе с транспортом и дорогами, топливом и
продовольствием. И трудно было тоже почти всем: рабочим и профессорам, военным
и врачам, зэкам и ментам. Так что никто из босоты не роптал, молча перенося
трудности дорог и пересылок, ибо они давно привыкли к этим перипетиям, тяжелее
было остальным. Из почти двухсот человек, следовавших по этапу, большинство
составляли мужчины: политические заключенные, осужденные по 58-й статье, бывшие
военнопленные гитлеровских концлагерей, бежавшие из плена и таким об разом
выжившие, полицаи, власовцы, офицеры Советской армии и НКВД, работники
правительственных учреждений, «некрасовские» мужики и воры.
Огромная пересылка, в
которой разместили этап, была забита под самую завязку. Навигация только-только
началась, и первыми должны были открыть ее именно эти люди.
Берег встретил их
шквальным ветром со снегом, дующим со стороны Японского моря. Снег не успевал
ложиться — ветер сметал его с промороженного старого причала прямо в море.
Татарский пролив опасен частыми

18:59
707
Нет комментариев. Ваш будет первым!