Муссолине (продолжение-2)

… штормами. Каменистый грунт плохо держит якоря кораблей, и, чтобы не разбиться о скалы близ Александровска, суда подолгу дрейфовали в открытом море. Они спешили укрытся в заливе Де-Кастри, искали убежища в Совгавани и торопились зайти в порт Ванино. Это была обычная весенняя погода на этих широтах. Так что расстояние почти в километр по длинному коридору из конвойных с собаками, от здания пересылки до трюма баржи, бедолаги преодолевали, согнувшись в три погибели, прячась от колючей метели и проклиная всех мусоров, судей и прокуроров, вместете взятых.
Ступив на скользкий трап, двое из арестантов с непривычки тут же очутились за бортом. И хотя через несколько минут менты выудили их баграми, это были уже не жильцы на свете.
К| вечеру этап загрузили в трюмы старой и ржавой биржи «Сахалин», которая казалась насквозь пропитавшейся запахом рыбы, пота и еще чего-то непонятного, и выдали всем сухой паек на время пути до лагеря. На следующее утро сухогруз отшвартовался от причала и взял курс на Магадан.
Тот, кто плавал по северным морям, знает, что, независимо от времени года, постоянные шторма и качки выматывают моряков, а тем более пассажиров, не давая им времени ни для отдыха, ни для сна. Только эти люди представляют себе, каково идти в это время по Охотскому морю. Но я ставлю сто к одному, что и они не догадываются, что этот путь могут проделать полураздетые и больные зэки в грязном и вонючем трюме.
Тог самый Магадан, о котором много сказано и спето в народе, через семнадцать суток встречал истинных хозяев этой земли, но они об этом да же не догадывались. Еще почти сутки баржи боролась с волной, рискуя разбиться о прибрежные скалы, пока благоприятная погода не позволила войти в бухту Нагаево, а еще через несколько часов пришвартоваться в порту.
Больных, измученных и изможденных от долгой дороги и Богом проклятой качки каторжан вывели, пока еще было светло, из трюмов. Через весь порт и прилегавшие к нему строения их повели по скрипучему, только что выпавшему снегу под усиленным конвоем с бьющимися в злобной истерике псами к веренице полуторок, которые стояли прямо за воротами порта. Загрузив каторжан в машины, их тут же отправили по тракту в поселок Уптар, в малую зону, которая находилась в нескольких десятках километров от Магадана.
Малая зона — это пересылка. Большая зона лагерь горного управления — бесконечные приземистые бараки, арестантские улицы, тройная ограда из колючей проволоки, караульные вышки, похожие на скворечни. В малой зоне ещё больше колючей проволоки, еще больше вышек, замков и щеколд — ведь там живут приезжие, транзитные, от которых можно ждать всякой беды. Архитектура малой зоны идеальна. Это один квадратный барак, огромный, где нары настелены в четыре этажа и не менее пятисот мест для вновь прибывающих арестантов. Это значит, что если понадобится, то можно вместить тысячи.
Зимой этапов мало и зона изнутри кажется почти пустой. В не успевшем просохнуть бараке — белый пар, на стенах лед. При входе — огромная электрическая лампа в тысячу свечей, Она то желтеет, то загорается ослепительным белым светом — подача энергии неровная.
Днем зона спит. По ночам раскрываются двери, под лампой появляются люди со списками в руках и хриплыми, простуженными голосами выкрикивают фамилии осужденных. Те, кого вызвали, застегивают бушлаты на все пуговицы, шагают через порог и исчезают навсегда. За порогом ждет конвой, где-то пыхтят моторы грузовиков, заключенных везут на прииски, в совхозы, на дорожные участки… Их прибыло около трех тысяч человек. При подсчете надзиратели недосчитались семнадцати арестантов. Между небом и землей, не в море и не на суше, эти люди, отмучившись, лежали теперь на дне зловонного трюма, заботливо накрытые с головой белыми рубашками от кальсон и разным тряпьем, которое оказалось под руками у каторжан.
Почти месяц Мишаня провел на малой зоне, пока его и еще нескольких блатных не включили в большой этап на прииск «Заречный». Две тысячи километров тянулась, вилась центральная колымская трасса — шоссе среди сопок и ущелий, столбики, рельсы, мосты… Почти четверо суток мучений и около пятисот километров пути потребовалось преодолеть бедолагам для того, чтобы сквозь таежную глушь и лощины меж сопками, болотистую местность и покрытую снегом равнинную гладь прибыть в огромный, по колымским меркам, поселок Дебин, что на левом берегу Колымы.
Приказав выгружаться из машин, конвойные построили их в большую колонну и, даже не дав хорошенько передохнуть, заставили вновь трогаться в путь, но уже своим ходом, вдоль берега, все дальше и дальше на север.
В тайге все неожиданно, все — явление: луна, звезды, зверь, птица, человек, рыба. Через двенадцать — пятнадцать километров, будто появившись из глубины промерзшей земли, прямо рядом с колонной вынырнули сопки — белые, с синеватым отливом, похожие на сахарные головы. Круглые, безлесные, они были покрыты тонким слоем плотного снега, спрессованного ветрами. Обойдя их слева, каторжане наконец увидели очертания большой зоны.
Теперь этап насчитывал не более восьмидесяти человек. Четверть из них (в основном хилые и больные интеллигенты — Иваны Иванычи, как называли их на Колыме) добрались до лагеря лишь на спинах своих собратьев. Потеряв последние силы, они проделали таким образом почти треть пути. Но для тех, кто нес ослабевших людей, а это были крепкие, жилистые мужики и блатные, эта ноша окажется самой легкой из тех, которые им придется тащить на своих горбах еще не один десяток лет.
Десятью годами позже описываемых мною событий три тысячи человек были посланы зимой пешком в один из портов, где склады на берегу были уничтожены бурей. Пока этап шел, из трех тысяч человек в живых осталось триста. Кого-то из начальства осудили, кого-то сняли с работы, но что толку? Людей не вернуть с того света.
13
На Крайнем Севере, на стыке тайги и тундры, среди карликовых берез, низкорослых кустов рябины с неожиданно крупными светло-желтыми водянистыми ягодами, среди шестисотлетних лиственниц что достигают зрелости в триста лет, живет особенная разновидность дерева — стланик. Это дальний родственник кедра — вечнозеленый хвойный кустарник высотой в два-три метра. Он неприхотлив и растет, уцепившись корнями за щели в камнях горного склона. Он мужествен и упрям, как все северные деревья.
Арестанты вручную заготавливали хвою стланика Зеленые сухие иглы щипали, как перья у дичи, захватывая побольше в горсть, набивали хвоей мешки вечером сдавали выработку десятнику. Затем хвою возили на таинственный витаминный комбинат, из нее варили темно-желтый, густой и вязкий экстракт с непередаваемо противным вкусом. Этот экстракт заставляли пить или есть (кто как сумеет) перед каждым обедом. Без стопки этого лекарства в столовых нельзя было получить обед — за этим строго следили. Цинга была распространена повсеместно, а стланик был единственным лагерным средством от цинги, одобренным медициной того времени.
Но главная пахота шла на прииске, где лопата, кайло, лом и тачка были основными орудиями труда Люди работали в обледенелых разрезах, в зловещих, залитых студеной талой водой забоях прииска, где каждый промороженный до блеска камешек обжигал руки, а казенные резиновые калоши-чуни не спасали от холода многократно обмороженные ноги бедолаг.
Круглыми сутками в ущелье между сопками вился над прииском белый туман, такой густой, что в двух шагах не было видно человека. Старожилы точно определяли безо всякого градусника: если стоит морозный туман — значит, на улице сорок градусов ниже нуля; если воздух при дыхании выходит с шумом, а дышать трудно — значит, сорок пять градусов. Свыше пятидесяти пяти градусов — плевок замерзает на лету.
Из разреза, где добывали песок и снимали торф, было два пути: «под сопку» — в братские безымянные могилы — и в больницу. Вши заживо съедали работяг. Колымчане снимали белье и закапывали его на ночь в землю, каждую рубаху и кальсоны отдельно, оставив на поверхности лишь маленький кончик. Это было народное средство против вшей. Наутро они собирались на кончиках рубах. Паразитов сжигали, поднося рубаху к горящей головне из костра. Увы, этот остроумный способ не уничтожал гнид.
Чудесные свойства земли были оценены по достоинству, когда заключенным приходилось ловить мышей, ворон, белок и чаек. Мясо любых животных теряет свой специфический запах, если его предварительно закопать в землю. Золотой сезон начинался пятнадцатого мая и длился ровно четыре месяца, заканчиваясь пятнадцатого сентября. К лету основные забойные бригады формировались из вновь пришедших этапников, здесь еще не зимовавших, ибо даже после одной зимовки выдержать повторно этот кошмар было не по силам никому.
Летом было немногим лучше, чем зимой. Здоровый деревенский воздух остался далеко за морем. Здесь же арестантов окружал напитанный испарениями болот разреженный воздух тайги. Сопки были сплошь покрыты болотами, и только лысины безлесных сопок сверкали горным известняком, отполированным бурями и ветрами. Нога тонула в топком мхе, и обувь за ночь не успевала просохнуть.
Летом воздух был слишком тяжел для сердечников, зимой — просто невыносим. Тучи комаров облепляли лицо — без защитной сетки было нельзя сделать ни шагу. А на работе сетка душила, мешала дышать. Поднять же ее было невозможно.
Работали тогда по шестнадцать часов, и нормы были рассчитаны под это время. Если считать, что подъем, завтрак, развод на работу и пеший путь до места занимали минимум полтора часа, обед — час и ужин вместе с отходом ко сну — еще полтора часа, то на сон после тяжелой физической работы на воздухе оставалось всего четыре часа. Человек засыпал в ту самую минуту, когда переставал двигаться, умудрялся спать на ходу и стоя. Недостаток сна отнимал даже больше сил, чем голод. Невыполнение нормы грозило штрафным пайком — триста граммов хлеба в день и без баланды.
Мужики еще как-то справлялись со всем этим, а вот заключенные-интеллигенты были полностью подавлены лагерем. Все, что было дорогим, растоптано в прах, цивилизация и культура облетают с человека в самый короткий срок, исчисляемый неделями. Аргументы в споре — кулак и палка. Средство принуждения — приклад и зуботычина. Интеллигент превращался в труса, и собственный мозг подсказывал ему оправдание своих поступков.
Что же касается блатных, то они одни, пожалуй, и жили нормально в этих условиях. Если, конечно, выражение «нормально» позволительно для характеристики жизни обитателей колымских лагерей во все времена. Их кормили карты, но и в быту у них все было схвачено, особенно в санчасти, «на кресту» — единственном промежуточном этапе в сложной, а потому и запутанной системе лагерей Дальстроя. Это давало им возможность не работать и жить так, как они хотели. Ни один из покладистых медицинских работников лагеря не заботился о своей судьбе, ибо они были под покровительством урок. Больше всего блатных было на прииске «Спокойный».
Женских лагерей тоже хватало. В них было немало блатарок, которые иногда исполняли приговоры воров в отношении несговорчивого начальства.
Шли годы. С тех пор как Мишаня прибыл на колымскую землю, минуло пять долгих лет. Из совсем еще юного вора Мишаня превратился в бывалого уркагана по прозвищу Муссолини или Дуче. Как для мужиков-работяг, к которым в те времена применялись зачеты «один к трем», так и для бродяг годы, проведенные на Колыме, в плане достижения опыта и знания жизни, умения терпеливо преодолевать всякого рода препятствия и быть всегда в форме можно смело приравнивать один к трем. Так что, исходя из этих, колымских, критериев, Дуче было уже не двадцать, а все шестьдесят лет.
Это был уважаемый всеми, всегда задумчивый, дерзкий, но добрый и отзывчивый уркаган. Впрочем, дерзость его проявлялась обычно лишь тогда, когда дело касалось чего-то очень важного, серьезного и принципиального. Тут уж он становился лютым, как волк, и с ним было лучше не связываться. Так что многие здраво полагали, что с Муссолини лучше дружить, нежели враждовать.
Все эти годы мысль о побеге ни на минуту не покидала его, но как сбежать с Колымы? С одной стороны, на сотни километров — сопки, тайга, болота, наряды, посты, немецкие овчарки и прочие прелести, с другой — Охотское море. Очень многие в ту пору уходили в побег и погибали либо от пули конвоира, либо от голода и стужи, а некоторых разрывали в клочья стаи голодных волков. Тем, кто все же дерзнул испытать судьбу, путь назад был заказан. Одинокий выстрел начальника конвоя из трофейного парабеллума или автоматная очередь навеки оставляли их жертву лежать на промерзшей колымской земле, пока падалыцики-шакалы не обглодают каждую косточку, а пурга не заметет останки в глубь тайги, чтобы схоронить их там навечно.
14
В то время, когда Дуче прибыл в Колымское управление лагерей, оперативной частью там заведовал капитан Еремеев — плюгавый урод с наклонностями садиста. Это была одна из тех злодейских натур, которые не отступают перед смертью, не знают ни веры, ни любви и по какой-то страшной, необъяснимой причине издеваются над людьми, доводя их до могилы, как будто они присягнули уничтожить весь род человеческий.
Мразь эту ненавидели и боялись почти все — и свои и чужие. Он не ведал меры ненависти, которую считал главным двигателем всех жизненных процессов. Он не просто ненавидел заключенных — нет, он лелеял и холил свою ненависть, как чистую голубку, как светлое начало всех благословенных начал. Он ощущал себя бодрым и сильным, когда ненавидел, и делался вялым и дряблым, словно сдувшийся пузырь, когда это чувство покидало его. Неудивительно, что, руководствуясь такими жизненными принципами, он удерживался на должности главного кума управления почти пятнадцать лет. К тому же где-то в высших слоях гулаговской власти у этого паскудника была могучая поддержка.
Не раз на него совершались покушения, он был весь изрезанный, в шрамах, с проломленной в нескольких местах башкой и переломанным носом, но все равно оставался при своих пиковых интересах, ненавидел людей, продолжая приносить им как можно больше зла и страданий.
Не обошел этот гад своим вниманием и Мишаню. Ведь блатные для него были самыми ярыми и непримиримыми врагами, ибо только они и наносили ему раны и увечья, иногда, правда, чужими руками. Подобные инциденты на зонах и пересылках всегда происходили именно с подачи воров, и никак не иначе.
За время пребывания на Колыме, с легкой руки капитана Еремеева, Дуче изъездил почти все лагеря управления, не избежав, конечно же, карцеров и пересылочных бункеров. Много зловещих лиц довелось мне видеть в своей жизни, но ни одно не дышало такой яростью, как лицо старого уркагана Муссолини, когда он вспоминал лагерного кума. Зоркий глаз этой мрази следил за ним везде, где бы он ни был. Змей лишь ожидал удобной минуты, чтобы расправиться с неугодным вором раз и навсегда, но судьбе было угодно распорядиться иначе.
Вместе с первыми признаками весны на Колыму пришли тревога и переполох. Умер вождь всех народов Иосиф Сталин, и никто из начальства не знал, чего теперь ожидать от властей. Все страшились неопределенности, начиная с начальника Дальстроя и кончая самым последним вольнонаемным рабочим, ибо у всех было рыло в пуху. Притаился на какое-то время и капитан Еремеев, видно, и его высокие покровители оказались не столь уж всесильны.
Но Муссолини смерть Сталина принесла лишь удачу. Быть может, одной из самых замечательных черт его интеллекта была способность к очень быстрой, почти мгновенной реакции на внешние события. Воспользовавшись благоприятным моментом, когда легавым было не до него, он провернул одно дельце, которое впоследствии оправдало все его усилия.
За несколько месяцев до этих событий пришел на Колыму большой этап из Москвы. Как водится, пара десятков человек по дороге умерли, не выдержав испытаний, а те, которые выдержали дорогу, впоследствии завидовали мертвым. В то время для того, чтобы здоровый молодой человек, начав свою лагерную карьеру в забое на зимнем воздухе, превратился в доходягу, требовалось от двадцати до тридцати дней при шестнадцатичасовом рабочем дне, без выходных, при систематическом голоде, рваной одежде и ночевках в пятидесятиградусный мороз в дырявой брезентовой палатке, побоях десятников, старост и конвоя… Находясь среди всего этого кошмара, поневоле и сам становишься жестким. Вся низость, которая прячется в глубинах человеческой души, всплывает на поверхность у тех, кто недостаточно силен духом, чтобы перенести все невзгоды, связанные с заключением.
Был среди того этапа один пожилой интеллигент — седой и высокий врач, родом из Ленинграда. Я уже говорил, что на Колыме интеллигентов, мягко говоря, не любили. Не обошла стороной эта ненависть и питерского доктора, и лежать бы ему через месячишко-другой на погосте, в братской безымянной могиле, если бы не вмешательство в его жизнь Муссолини. Разговорившись как-то ночью с Савелием Игнатьевичем — так звали врача, — Дуче понял, какую выгоду можно в будущем извлечь из этого знакомства. Дело в том, что Савелий Игнатьевич был не просто психиатром, а профессором и одним из ведущих в этой области специалистов в стране. Но кому нужен был психиатр, хоть и профессор, на прииске, где он даже не пахал, а, скорее, доживал последние дни?
Страх бывает присущ даже людям исключительно мужественным и гениальным. Мозг, подгоняемый страхом, работает с удвоенной силой. Ходить в забой было далеко — два-три километра в один конец. Той зимой нередки были снежные заносы, и после каждой метели прииск приходилось буквально откапывать. Тысячи людей с лопатами выходили чистить дорогу, чтобы дать проход автомашинам. Всех, кто работал на расчистке пути, окружали сменным конвоем с собаками и целыми сутками держали на работе, не разрешая ни погреться, ни поесть в тепле. На лошадях привозили примороженные пайки хлеба, иногда, если работа затягивалась, консервы — по одной банке на двух человек. На тех же лошадях отвозили назад в лагерь больных и вконец ослабевших.
Савелий Игнатьевич обморозил ноги и заработал пеллагру в придачу. Таким вот образом он и встретился с Дуче. Откормив доходягу доктора и приведя его в человеческий вид, он устроил его в санчасть при лагере для начала лепилой, уверенный в том, что умный и образованный врач проявит себя в дальнейшем. А о том, чтобы того заметили и дали работать по специальности, он позаботился сам.
Врач на Колыме мог почти все: освободить человека от работы, положить в больницу, определить в оздоровительный пункт, увеличить паек. В трудовом лагере врач определял «трудовую категорию» — степень способности к труду, по которой рассчитывалась норма выработки. Врач даже мог представить к освобождению по инвалидности, по знаменитой тогда 458-й статье. Разумеется, эти права были предоставлены только вольнонаемным врачам, но Дуче это обстоятельство совершенно не смущало. Он задумал нечто такое, что требовало времени, терпения и выдержки. Прежде чем замутить эту варганку, Дуче составил устный договор, что-то вроде рыцарского обета чести, которому оба они должны были следовать неукоснительно.
В связи со смертью Сталина во всем ГУЛАГе начались нешуточные волнения. Одно из них — амнистия, которую провел Берия. К осужденным по пятьдесят восьмой статье она не применялась, но все же какие-то поблажки в связи с переменой власти на первых порах на Колыме чувствовались. Срок у Савелия Игнатьевича был небольшой — всего три года. Те, кто судил его и отправлял на Дальстрой с таким маленьким сроком, очевидно, были уверены в том, что оттуда он уже живым не воротится. Ан нет, просчитались! Человек предполагает, а Бог располагает. Проработав в лагерной санчасти около полугода, Савелий Игнатьевич, как и предполагал Дуче, зарекомендовал себя с самой что ни на есть положительной стороны (конечно же, не без помощи своего покровителя), так что на следующий год он работал уже в огромной областной больнице в поселке Дебин, что на левом берегу Колымы. Как раз по окончании сезона золотодобычи в сентябре 1954 года его представили к досрочному освобождению, но с условием, что он какое-то время проработает еще врачом в этом управлении.
15
Зима того фартового для Муссолини 1955 года выдалась на Колыме злой и холодной. Каждый день во двор лагерной санчасти заезжали подводы с арестантами, у которых были отморожены ноги, руки, носы.
Мертвых оставляли на месте, рядом с прииском, с ними некогда было возиться. Тех же, кому оставалось жить считаные дни, перевозили из лагерной санчасти в больницу поселка Дебин. Здесь комиссия из нескольких врачей их обследовала, подписывала «актировку» и первым же транспортом отправляла сначала на Магадан, а оттуда пароходом на Большую землю.
Среди актированных, ожидавших этапа, был и герой нашего рассказа — Мишаня Муссолини. Престарелый интеллигент сдержал данное однажды слово и сделал все для того, чтобы Дуче оказался в этом списке. Правда, немалую роль в разыгранном как по нотам спектакле сыграло военное детство уркагана, точнее, раны и увечья, полученные после той роковой бомбежки, когда погибла его семья.
За несколько месяцев до предстоящей «премьеры» профессор научил Дуче, как должен вести себя шизофреник, одержимый манией преследования и слышащий «голоса». Ученик, надо отдать ему должное, оправдал надежды учителя. Кстати, это был лишь второй случай в истории управления, когда актировали с таким диагнозом. Первым прошел через это сито какой-то знаменитый конструктор из Москвы. Для определения его заболевания из центра прибыл целый консилиум врачей. Его признали невменяемым и отправили на принудительное лечение в Казань. Эту психиатрическую лечебницу арестанты называли «вечной койкой»: там до конца дней своих содержались неугодные режиму люди.
Надо ли говорить, что предстоявший вояж на Большую землю имел для Дуче большое значение. Отсидев семь долгих лет на Колыме, в постоянном ожидании и вечной напряженке, все время отстаивая свое место под солнцем, он прекрасно понимал, что оставшиеся три года будут самыми тяжелыми в его жизни, если он вообще сможет когда-нибудь освободиться из этого Богом проклятого места. Теперь же судьба давала ему реальный шанс сделать ноги.
Главным препятствием для арестанта, задумавшего совершить побег с Колымы, была сама Колыма. Из этого следовало, что, вырвавшись с ее территории, в психологическом плане беглец был настроен гораздо оптимистичнее, чем те из его собратьев по несчастью, которые бежали откуда-нибудь из Архангельской области или, например, из Коми АССР.
Забившись в угол кузова полуторки, закрытой старым, заштопанным со всех сторон брезентом, безучастный, казалось, ко всему на свете, Мишаня думал, перебирая в голове все возможные варианты, которые может подбросить ему судьба в самом скором будущем. О трудном во всех отношениях маршруте из Магадана в Казань он имел некоторое представление, но разве все предусмотришь? Уже четвертые сутки несколько его попутчиков, умиравших на каком-то рваном тряпье прямо на полу кузова, тряслись в этом «колымском экипаже», и казалось, не будет конца этому пути. Их сопровождал всего один охранник, но и его присутствие было необязательным, учитывая лютый мороз, для семерых доходяг и одного дурака в придачу, которым и числился Муссолини.
16
«Счастье покровительствует смелым»… Пароход «Клим Ворошилов» стоял на рейде и сверху казался игрушечным. Даже когда на катере их подвезли к самому борту и они, один за другим, взбирались на палубу, чтобы сразу разойтись и исчезнуть в горловинах почти пустых трюмов, пароход был неожиданно маленьким: слишком много воды окружало его. На одиннадцатый день пути судно пришвартовалось в порту Советская Гавань. И вновь пересылка, «телятник» и путь, нескончаемый путь в неизвестность. Больше семи тысяч километров до пункта назначения, дни и ночи, проведенные в душном вонючем вагоне, пересылки, камеры и люди, нескончаемый поток арестантов и в ту и в другую сторону.
Муссолини всю дорогу присматривался к окружающей обстановке, людям, конвою. Продумывал всевозможные варианты, уже было решался на что-то, но затем вновь откладывал задуманное. Он прекрасно понимал, что у него нет права на ошибку, ибо на карту поставлена жизнь, а Мишаня был хорошим игроком. И, как обычно бывает, случай — этот перст Божий представился сам собой.
Последней пересылкой перед конечным пунктом была узловая станция Агрыз, которая находилась в трехстах километрах от Казани. Здесь Мишаню водворили в камеру к единомышленникам — ворам-«четверташникам». Около месяца они провели вместе — в одной хате, на одних нарах, и, когда всех их забирали на этап, Муссолини был уверен почти в каждом из бродяг. А он к тому времени уже был неплохим психологом.
Был канун 1 Мая. Напившиеся в стельку красно-погонники вели себя как цепные псы. Расположившись прямо на полу, в тамбуре вагона, и побросав автоматы в угол, они пили самогон из граненых двухсотграммовых стаканов, закусывая его огромными кусками сала, пели похабные песни, орали матом что есть мочи и хохотали, как проститутки на панели, но в какой-то момент всего этого им показалось мало. Двое из них куда-то исчезли на время, а вернувшись, буквально приволокли с собой третьего. Это был арестант — пацан лет четырнадцати-пятнадцати. Сначала они заставили его пить спиртное прямо из горлышка, а потом, напоив, раздели догола и начали по очереди насиловать. Этот поступок переполнил чашу терпения воров, и они решили проучить легавых, но все вышло еще круче, чем то, что они задумали.
Самый верный способ обратить на себя внимание мусоров в «телятнике» или в «Столыпине» — раскачать этот самый вагон. Арестанты становятся на одну сторону и, по команде одного из них, начинают потихоньку его раскачивать. Если их вовремя не остановить, вагон рано или поздно сойдет с рельсов, а с ним и весь состав.
Пьяная, озверевшая краснопогонная мразь поначалу не поняла, что творится с вагоном, а когда щекотнулась, было уже поздно. Пронзительный гудок паровоза, страшный скрежет тормозных колодок, падающий набок вагон, летящие вокруг куски досок и железных угольников, автоматные очереди конвойных — все смешалось в кучу в этом страшном хаосе крушения поезда. Выбравшись кое-как из искореженного вагона и очутившись на железнодорожном мосту, Дуче в мгновение ока разглядел под собой широкое русло бурлящей реки и берег, покрытый какой-то растительностью. Весь исцарапанный и забрызганный кровью, он сразу же пришел в себя, увидев, как в его сторону бегут солдаты, стреляя на ходу. Благодаря удаче, которую Бог посылает тем, кого любит, Дуче даже не был ранен. Пригнувшись от летящих в него пуль, не раздумывая больше ни секунды, он, как кенгуру, в несколько гигантских прыжков очутился у перил моста и прыгнул с огромной высоты вниз, в бурлящий черный поток. Это был единственный путь к спасению, предоставленный ему Всевышним.
Холодная, почти ледяная вода, казалось, навеки приняла его в свои смертельные объятия, но стремление выжить оказалось намного сильней. Долгое время он не выныривал, — в горячке событий последнего часа организм пока еще не чувствовал холода. Прекрасно сознавая, что пули конвойных еще могут его достать, Муссолини пытался проплыть под водой как можно дольше, цепляясь в отчаянии за какие-то коряги, временами доставая руками до илистого дна и отталкиваясь от него, а когда наконец появился на поверхности, мост был уже далеко позади.
Течение реки несло его вперед с бешеной скоростью. Стоит на мгновение заглянуть в глаза смерти, чтобы ощутить настоящий вкус жизни. Кое-как оправившись от первых потрясений, Дуче вдруг почувствовал, как всем его организмом моментально овладел холод. Он стал грести к берегу с сумасшедшей скоростью, стараясь таким образом согреться и как можно быстрее выбраться на спасительную сушу. Через какое-то время ему это удалось. Почти выбившись из сил, он лежал теперь на скользком от ила берегу, не в силах даже пошевелить руками. Но мозг, лихорадочно работая, подталкивал его к движению, к жизни.
Собрав последние силы, Мишаня вскочил на ноги и побежал. Куда, он и сам не знал. Инстинкт самосохранения подсказывал, чтобы он ни в коем случае не останавливался, и Мишаня все дальше и дальше уходил от холодной черной реки. В тот момент у него не было ни крова, ни пищи, ни тепла, ни любви, но он не падал духом, потому что был свободен.
Отбежав на приличное расстояние от бурлящего потока и взобравшись на какой-то бугорок, Муссолини неожиданно наткнулся на одинокую хижину, стоявшую прямо на краю обрыва. Недолго думая, он с одного маху перемахнул через плетень и решительно постучал в дверь хаты. Терять ему было нечего.
Дверь открыли неожиданно быстро, безо всяких расспросов. На пороге стояла высокая молодая женщина в темном платке и телогрейке поверх белой ночной рубашки. В одной руке она держала маленький топорик, в другой — керосиновую лампу. Стараясь придать своему облику решительный вид, она грозно взглянула на непрошеного гостя, но, увидев насквозь промокшего, изможденного, валящегося с ног беднягу, опустила топор и, прямо у дверей скинув с себя одной рукой бушлат, протянула ею Мишане. Буквально втолкнув его в хату и затушив лампу, женщина вышла во двор. Через некоторое время она вернулась и тут же спросила с порога:
— Собака-то моя где? Убил, что ли?
— Да вы что, не видел я никакой собаки, — возмутился Мишаня.
— Ну ладно, не шуми, потом разберемся. Лучше раздевайся побыстрее. Гляди, аж посинел уже весь!
Только после этих слов Мишаня ощутил дрожь во всем теле, как будто при лихорадке. Женщина подала ему полотенце, большие брюки галифе и большую белую рубашку от кальсон. Предлагать дважды ей не пришлось: босяк хорошо знал, что к милостям судьбы не следует относиться легкомысленно.
Зайдя за огромную русскую печь, Мишаня скинул с себя мокрую одежду, быстренько обтерся полотенцем и, надев все сухое, вышел из-за печи. Увидев его в таком наряде, женщина прыснула со смеху. Да, вид у блатаря был действительно впечатляющий. Длинная и широкая рубаха чуть ли не до пят и шкары, в которые могли бы поместиться еще несколько человек такой же комплекции, сидели на нем весьма своеобразно. На ходу заправив рубашку в брюки, а штанины подвязав болтавшимися внизу тесемками, он сел на широкую лавку у стола и стал молча растирать давно отмороженные ступни и ноющие колени.
Женщина успевала что-то говорить, разглядывая уркагана оценивающим бабьим взглядом, и вертелась по хате как юла. Она задернула занавески, еще раз выглянула во двор и, немного прикрутив фитилек лампы, села напротив босяка. На столе появилась пара соленых огурчиков, граненый стакан и небольшая бутыль с самогоном.
— его-зенки-то опять вылупил, с луны, что ли, свалился? — улыбаясь, продолжала командовать хозяйка. — Давай-ка тяпни рюмашку-другую да согрейся маленько, а уж потом и поговорим.

Два полных стопаря пришлось опрокинуть Мишане, чтобы его передернуло как следует и он начал потихоньку приходить в себя. Хмель не спеша стал обволакивать его. Он отломил кусочек хлеба, загрыз горькое лекарство хрустящим огурчиком и, подняв голову, произнес всего одно слово: «Благодарю». Но надо было видеть и слышать, как и с каким выражением во взгляде было произнесено это слово!

14:10
828
Нет комментариев. Ваш будет первым!