Муссолини (продолжение-3)

Не зря я назвал тот, 1955 год фартовым для бродяги Муссолини. Поселок, куда волею случая попал, а точнее, заплыл Мишаня, назывался Богатые Сабы, а хата, где его так гостеприимно встретила молодая хозяйка, был домом детей «изменников Родины». Прямо перед войной в поселок приехали какие-то люди в черном, забрали родителей и старшего брата Светланы — так звали молодую женщину—в районный отдел НКВД, но живым оттуда вернулся лишь брат, да и то с психическими отклонениями. Отца с матерью расстреляли, а его после долгих пыток отпустили домой. Так и пережили они вдвоем всю войну и две первые пятилетки в хате на отшибе — молодая и красивая девушка, превратившаяся после ареста родителей за месяц в старуху, и ее брат-бедолага.

К ним в гости, кроме заблудшей деревенской скотины да волка-одиночки, никто никогда не заглядывал. Люди боялись проявлять жалость и сострадание к людям, у которых близкие были арестованы и расстреляны по 58-й статье, такое было страшное время. Можно себе представить, как ненавидела советскую власть Светлана, как презирала трусов и лизоблюдов! Так что Дуче здесь повезло вдвойне. Он попал в единственную в этом поселке семью, где его не могли не принять как должно, а узнав о том, что он совершил побег, не сдали властям.
После крушения поезда в районе станции Вятские Поляны, гибели двадцати восьми человек, семеро из которых были солдатами конвоя, и побега нескольких заключенных войска НКВД взяли в кольцо весь район поиска и почти месяц прочесывали местность. Они неожиданно заявлялись со шмонами то в одну, то в другую избу, но все было тщетно: беглецы исчезли, не оставив следа. Все это время Светлана прятала Мишаню в глубоком погребе во дворе возле колодца, где он жил до тех пор, пока не покинул гостеприимный дом и полюбившую его хозяйку. По ночам он выходил на прогулку, а вечно светлое время суток проводил в своем схроне под землей. Но долго так продолжаться не могло, и за несколько дней до ноябрьских праздников он ушел в ночь так же, как и появился, незаметно для окружающих.
Ему опять сопутствовала удача. Мишаня прекрасно понимал, что без документов перебраться в Северную столицу — а именно туда решил направить свои стопы беглец — было делом безрассудным. Поэтому о ксивах он позаботился в первую очередь. И здесь дело опять не обошлось без помощи его возлюбленной. Если Мишаня и Света были почти одного возраста, то ее брат был старше почти на десять лет. Дуче отрастил бороду, которая скрывала его шрам на щеке, прибавляла возраст и делала похожим на владельца паспорта, который он позаимствовал у бедолаги-несмышленыша. Они заранее договорились со Светланой о том, что неделю-другую она постарается не выпускать брата на улицу, чтобы в случае пробивки ксив в пути легавые думали, что перед ними — больной человек. Ну а косить под шизофреника Муссолини было не привыкать.
Но их опасения были напрасны. Дуче так вжился в свою роль, что на всем протяжении пути легавые даже ни разу не пробили его ксивы.
В тот момент у Мишани было только одно желание: добраться до Ленинграда, к корешу Никите, перекантоваться у него с месяц, навести коны с босотой, ну а дальше — как масть ляжет. Но судьба распорядилась иначе: в Питер Муссолини прибыл после почти двух месяцев пути, а вот Никиту увидел лишь спустя пятнадцать лет.
«Северная Венеция» встретила босяка предновогодним морозом и крупными хлопьями падающего снега. Дуче шел по набережной Мойки, рассматривая таблички с названиями улиц и номерами домов, разыскивая интересующий его адрес. Он любовался открывавшимися перед ним панорамами и памятниками истории, наслаждаясь безветренной погодой и массой других мелочей, которые простому смертному, не прожившему долгие годы на дальних командировках, не понять никогда.
Неожиданно морозную тишину разорвали крики детей, игравших на льду замерзшей реки. Еще не поняв, в чем дело, Мишаня стремглав бросился на зов малышей и в мгновение ока оказался у огромной полыньи, в которой бултыхался пацаненок, пытаясь ухватиться за руку лежащей на льду сестренки.
Не успел Муссолини крикнуть девчушке, чтобы она отползла подальше, как лед, проломившись под ней, увлек и этого ребенка в воду. Не обращая внимания на мороз, в доли секунды скинув с себя тяжелую телогрейку и сапоги, Мишаня прыгнул в образовавшуюся полынью.
Он знал, что на спасение малышей у него совсем мало времени, поэтому даже не пытался их успокаивать. Он молча подплыл к сорванцу, который уже начал покрываться тоненькой корочкой инея, но все еще пытался зацепиться за кромку льда, скинул с него тяжелое от воды пальтишко, подхватил за ноги и изо всех сил буквально вытолкнул на лед. Как ему это удалось, он и сам потом не мог понять.
Помочь девочке оказалось сложнее. Несколько раз Мишаня подплывал под нее, пытаясь сделать то же самое, но ему это не удавалось. Он размотал ее шарф и скинул с нее намокшее пальто с капюшоном. Мишаня уже начал коченеть, руки почти перестали слушаться, да и ноги еле шевелились, но каким-то чудом он все же удерживал ребенка на плаву.
Наконец с помощью подоспевших людей он помог выбраться малышке. Потом и его самого, обмотавшегося из последних сил брошенной веревкой, еле вытащили на поверхность. Он запомнил лишь вой сирены «скорой помощи» да лицо дворника в белом фартуке, склонившегося над ним, когда он лежал на льду реки. В следующую минуту Дуче потерял сознание.
Очнулся Мишаня от боли в груди и сухости во рту. Первое, что он увидел перед собой, с трудом приоткрыв тяжелые веки, была молодая и красивая женщина. Он почему-то сразу отметил белый медицинский халат, застегнутый на все пуговицы, так шедший к ее худенькой фигурке. Она сидела на стуле у него в ногах, увлеченно читая какую-то книгу, временами поднимая брови и мило шевеля губами.
Его самочувствие было ужасным. Страшно болела голова, и единственное, что ему тогда было по силам, — смотреть по сторонам и ни о чем не думать. Он лежал между двух окон небольшой палаты, рассчитанной на четырех человек, но остальные три кровати были аккуратно заправлены. Через окна в помещение проникало столько солнечного света, что от него и без того белая комната буквально светилась чистотой убранства и белизной побелки. Возле каждой койки была пристроена небольшая тумбочка белого цвета. Посреди палаты стоял стол, покрытый белой скатертью, на ней — графин с водой и что-то еще.
В какой-то момент женщина отвлеклась от книги, взглянула на больного и, увидев, что тот пришел в себя, прослезилась, стала поправлять подушку и говорить что-то ласковое и приятное, гладить по его щетине маленькой ручкой и все время улыбаться. От такого внимания у Мишани пошла кругом и без того больная голова, сразу же потеплело на душе, и он постарался одарить эту милую женщину самой очаровательной улыбкой, на которую только был способен после пережитого в тюрьмах.
Оказывается, он пролежал в этой палате в бреду и на волосок от смерти пятеро долгих суток. И все это время женщина — мать спасенных им детей — не отходила от него ни на минуту. У Мишани было двухстороннее воспаление легких и плеврит в придачу, но самое страшное осталось уже позади. На этот раз он попал в весьма щекотливую ситуацию. Ведь узнай окружающие его люди — врачи, репортеры из газеты, уже не раз приходившие справиться о его здоровье и написать очерк о героическом поступке Парня из глубинки, эта женщина и многие другие, — кто он на самом деле, можно было не сомневаться: они тут же найдут какую-нибудь вескую причину для того, чтобы переменить свое мнение о нем.
Но, к счастью, на этот раз бродяга ошибался. Поступок, который он совершил, невозможно было вот так просто взять и перечеркнуть одним росчерком какого-нибудь районного опера. В этой палате, по большому счету, решалась дальнейшая судьба босяка. Впрочем, он, конечно же, еще даже и не догадывался об этом.
Продолжение следует
Мать спасенных детей звали Натальей. У нее была бледно-золотистая кожа, овальное лицо, щеки абрикосового оттенка, длинные, густые, шелковистые на ощупь, прямые черные волосы и приятная, мягкая улыбка. Она была старше Мишани на семь лет, работала инструктором и переводчицей в ленинградском обкоме партии и пользовалась репутацией принципиального и умного работника. Говоря коротко, начальство ценило ее и ставило в пример другим. Несколько лет назад муж Наташи — доцент кафедры минералогии ленинградского университета — ушел с экспедицией в горы Памира, да так и не вернулся. Он сорвался в пропасть во время одного из спусков. С тех пор она жила без мужа в большой четырехкомнатной квартире на Мойке вместе со своими детьми, хотя родители постоянно звали ее домой, в Москву.
Ее мать работала во Внешторге и почти постоянно бывала в заграничных командировках, а отец — генерал-майор госбезопасности, всю войну прослуживший в контрразведке СМЕРШ, — продолжал теперь служить на Лубянке. С него-то и начались в жизни молодого уркагана те самые перемены, которые круто перевернули его жизнь.
Случается, хотя и нечасто, что и бешеная масть простреливает. Хуже, когда масть идет, а ставить нечего. У Мишани же и масть шла, и было что ставить на кон. Как только родители Натальи узнали, какое несчастье чуть не постигло их семью, они в тот же день к вечеру были уже в Ленинграде. Дети, как ни странно, отделались лишь легкой простудой и насморком, а вот их спаситель был в куда худшем состоянии. Мать Наташи осталась в Ленинграде, чтобы присмотреть за еще не совсем выздоровевшими внуками, а отец вернулся домой в Москву, предусмотрительно захватив с собой документы Мишани.
Хотя генерал и не перекинулся ни единым словом с уркой, так как тот пятеро суток провалялся в бреду, что-то все же настораживало его. Какой-то внутренний голос подсказывал ему, что никакой это не дурак из деревни Богатые Сабы. Но кто он?
И зачем генерал вообще стал рыться в его документах? Ну, казалось бы, спас человек твоих внуков, что же тебе еще надо? Отблагодари, как издавна принято, да и дело с концом. Ан нет. Профессиональное чутье старого разведчика взяло верх над простыми законами человеческой нравственности. Но думать и предполагать теперь можно что угодно, ибо о причинах, по которым старый чекист решил прокоцать ксивы, Мишаня так и не узнал никогда.
Прошло еще две недели, прежде чем Дуче смог сидеть на кровати, самостоятельно принимать пищу и просто разговаривать. Все это время Наташа была рядом, не отходя от него ни на шаг, забыв про мать, детей, и работу. Казалось, она вообще забыла все на свете, и единственной ее целью стало выходить больного. Что это было? Проявление благодарности за жизнь спасенных детей? И это тоже, конечно. Но главное, она просто влюбилась в этого молодого и чертовски обаятельного парня. Когда больничный брадобрей привел Мишаню в порядок, Наталья была поражена. Как когда-то в давнишних девичьих грезах, прямо на нее смотрело суровое, но красивое лицо, в чертах которого отражались железная воля и непреклонный характер. Его черные выразительные глаза были окружены темной тенью — следствием житейских невзгод. Взгляд его был тверд и спокоен, он утратил тревожное выражение. А этот шрам на всю щеку, эта манера вести диалог, не спеша и доходчиво объясняя собеседнику каждое непонятное ему слово! Даже молодые медсестры теперь чаще, чем положено, задерживались в его палате, чтобы продемонстрировать свои стройные ножки, фигурку, немножко пофлиртовать. Он обладал прирожденной грацией движений, и, когда его лицо оказывалось в тени, никто не догадался бы, через какой ад прошел этот человек.
У некоторых людей бывает врожденная способность завоевывать симпатии всех окружающих. Таким человеком был Мишаня, кстати даже и не подозревавший об этом и некоторых других своих качествах. Тюрьма оказала на него благотворное, воспитательное действие, как воспитывает она всех порядочных людей. Им представляется возможность оценить красоту и ценность жизни с точки зрения «птички в клетке».
В какой-то момент Наташа почувствовала, что ревнует Мишаню буквально ко всем на свете, и с той самой минуты она готова была поклясться чем угодно, что уже никогда и никому его не отдаст. Да, пути Провидения поистине неисповедимы. Сердце у бродяги тоже было не из камня, хотя он многое уже успел повидать на своем веку и многому смог научиться. Дуче давно почувствовал непреодолимое влечение к этой молодой и красивой женщине. Он еще не знал, что любит, но твердо был уверен в том, что не имеет прав на нее. Ведь он был вором, изгоем того мира, в котором она жила и растила детей. Но как сказать ей об этом, как объяснить все?
И вновь на помощь ему пришел случай. Уже давно несколько корреспондентов из газеты и какого-то ленинградского журнала пытались написать очерк о его поступке, но их не пускали к больному. И вот сразу после старого Нового года запрет наконец был снят. Наталья с лечащим врачом хотели сделать сюрприз больному, но все вышло совсем не так, как они ожидали.
Все бы ничего, если бы Дуче не разбил аппарат пожилого фотографа с реденькой бородкой клинышком и замашками лагерного педераста. Когда все разошлись, не понимая в чем дело, Мишаня не выдержал и выложил Наташе все: кто он и как попал в Питер. Конечно же, Наташа была в шоке от такой откровенности, но удивительно быстро пришла в себя и решила действовать. Она решила воевать и отстаивать жизнь и будущее своего любимого где угодно и перед кем угодно.
Есть женщины, для которых любовь столь же священна, как вера. Отдаваясь влечению сердца, такие женщины предпочитают развалившуюся хижину бедняка царскому дворцу, простого, одетого в лохмотья пастуха они не променяют и на царевича. Всем своим существом они стремятся к одной цели, и, если эта цель оказывается недостижимой, они на всю жизнь избирают страдание. Наташа любила, и сердце подсказывало ей, что она любит достойного и благородного человека. Она так и сказала Мишане: «Если бы ты был таким нехорошим, то ни за что бы не прыгнул сломя голову в ледяную прорубь, рискуя своей жизнью, чтобы спасти детей». Это была логика нормального человека, и, как все гениальное, она была проста и точна.
Что мог сказать ей в ответ босяк, который и подниматься-то с кровати не мог без посторонней помощи? Он стал уповать на Бога, и, как показало время, это был правильный выбор. Всевышний был на его стороне.
Наташа обещала немедленно поговорить с отцом. В сложившейся ситуации это было единственно верным решением. Забежав на несколько минут домой, чтобы повидаться с матерью и детьми и взять документы, она в тот же день отправилась в Москву. Поистине, если женщина симпатизирует мужчине или тем более любит его, то чувства эти лишь удесятеряются от ощущения опасности, грозящей ему.
Разговор с отцом был непростым. Когда он внимательно выслушал доводы и просьбы своей единственной дочери, то был поражен глубиной ее чувств к этому, как он уже успел выяснить, вору и беглецу, но виду не подал. Уж что-что, а владеть собой этот человек умел в совершенстве. Наталье было двадцать семь лет, она была уже взрослой женщиной, матерью двоих детей, а он только сейчас заметил это. Он хорошо помнил, как когда-то очень давно соседский мальчишка таскал ее портфель из школы, как она встречалась в институте с сыном его лучшего друга, наконец, прекрасно помнил ее свадьбу, но все же что-то он пропустил.
Так редко заставая отца дома, Наташа тосковала по нему и, конечно же, очень его любила, делясь с ним буквально всем, что может доверить девичье сердце отцу. Они были друзьями, и генерал думал, что знает своего ребенка, но, оказывается, ошибался. Он даже не подозревал, какая глубина чувств, сколько страсти, огня и женской верности таится в сердце его дочери. Как она любила этого бродягу, можно было только диву даваться!
Генерал прекрасно понимал, что сделает теперь все от него зависящее и поможет спасителю своих внуков обрести свободу и новое имя. В конце концов, это был его долг. Но по профессиональной привычке все же решил еще раз просчитать свои действия и не спешить. После затянувшейся паузы он задал ей лишь один вопрос:
— Откуда тебе известны такие подробности из его жизни, Наташа?
— Он сам мне обо всем рассказал, — не отводя взгляда в сторону, ответила она отцу.
Сомнений больше быть не могло — любовь была взаимной. Иначе зачем ему было допускать незнакомую ему, по сути, женщину в свое прошлое, в свое сердце? Генерал уже знал всю подноготную Дуче и прекрасно понимал, что такие люди и в огне не горят, и в воде не тонут. Лишь любовь может растопить их и превратить в ничто.
Он опять задумался, но ненадолго. Ему все больше и больше нравился этот молодой человек, хотя он видел его всего лишь раз в жизни, да и то лежащим в палате без сознания. Ход его мыслей прервал пронзительный телефонный звонок.
— На столе лежит бланк с вопросами. Возьми его и поезжай домой. Пусть твой благоверный ответит на них, только учти, мне нужна абсолютная правда. Отдай заполненный бланк матери, и ждите, — сказал генерал, зажав на секунду трубку телефонного аппарата огромной ладонью, а затем, отвернувшись, начал разговор с невидимым собеседником на английском языке.
Наташа знала своего отца и его работу и поняла, что на сегодня беседа закончена. Утром она вновь была в больнице и рассказала Мишане о своей поездке и разговоре с отцом. Что ж, делать было нечего, и Муссолини, уже вдвоем с любимой, стал ждать, как же ляжет карта.
Ждать пришлось мучительно долго. После того телефонного звонка генерал срочно уехал куда-то в командировку и лишь через месяц смог выбраться в Ленинград. Один Бог знает, что они только не передумали, ожидая его. Мишаня к тому времени шел на поправку, и через несколько дней его обещали выписать из больницы.
Он уже несколько раз побывал у Наташи в гостях, поближе познакомился с ее матерью и даже умудрился понравиться ей. Она взяла отпуск за свой счет и оставалась с внуками. Мать уже знала, какого зятя уготовила ей судьба, но ничего не могла поделать с собой: слишком уж велика была любовь к единственной дочери. Да и парень, говоря откровенно, тоже нравился все больше и больше. Ну а про детей и говорить было нечего. Они сразу же полюбили своего спасителя так, будто он и вправду был их родным отцом.
Разговор с генералом был деловым и недолгим. Такие люди, как он, не привыкли к продолжительным беседам, да и урка был не словоохотлив. Для начала генерал обрадовал Мишаню, показав ему копию документа, из которого следовало, что вор по кличке Муссолини при попытке к побегу был застрелен конвойным таким-то. К документу прилагалась фотография неизвестного утопленника, акт судебно-медицинской экспертизы и еще какие-то записи.
— Так что Слатова Михаила Анатольевича больше на этом свете не существует, — проговорил генерал, протягивая Мишане потертую метрику. — Теперь вас зовут Кузьмин Анатолий Николаевич. Так будет привычней, ведь это имя и отчество вашего отца, не так ли? Что касается паспорта, то он будет готов только после операции...
— Какой операции? — не удержавшись, спросила отца Наташа.
— Пластической, — коротко ответил ей отец. — Со столь яркой отметиной на лице он не сможет появляться на улице. От него на версту, прошу прощения, прет вором. Послезавтра за вами заедут мои люди и сопроводят вас в один из филиалов нашей больницы. От вас требуется лишь одно — не открывать свой рот. Но, думаю, это требование вас не обременит. Кстати, о вашем отце… Слатов Анатолий Николаевич геройски погиб под Брестом и похоронен в братской могиле вместе с остальными защитниками крепости. Думаю, вам, молодой человек, не следует об этом забывать.
Операция прошла удачно. От былого шрама не осталось и следа. Теперь Мишаня в полной мере превратился в Анатолия, сменив вместе с документами и внешность. Его заикание со временем тоже исчезло.
За несколько месяцев Анатолий превратился в прилежного ученика и заботливого отца семейства. Наталья порой диву давалась, как у него все получалось. Образование у босяка было ниже уровня церковно-приходской школы, ведь учился-то он урывками: то в госпитале после ранения, то в детских домах и приемниках-распределителях, так что мог лишь читать да писать. Но это не мешало ему готовиться к поступлению в институт. Он оказался усидчивым и настырным учеником. Конечно же, ему помогала любимая женщина.
Благодаря неожиданной удаче, иной раз выпадающей на долю тех, кого долгое время угнетала жестокая судьба, Дуче мог достигнуть невиданных успехов в жизни. Он прекрасно понимал это, поэтому и пытался, как мог, не упустить свой шанс.
Расклад после отъезда генерала был такой. По протекции будущей тещи в сентябре Анатолий должен был поступить в институт советской торговли в Москве, где у нее были крутые завязки. Все это время они с Натальей должны были жить врозь — он в Москве, она в Ленинграде, и лишь по окончании института могли пожениться.
Решение отца не подлежало обсуждению. А пока двое влюбленных жили так, как будто у них была давнишняя дружная семья. Время пролетело незаметно, и Анатолий покинул гостеприимный Ленинград, избрав на будущее девиз: «Побеждай терпением».
Если описывать все, с чем пришлось ему столкнуться за время учебы в Москве, наверное, получилась бы целая книга, но это была бы уже другая история. Французы говорят, что счастье приходит к тому, кто знает, как его ждать. Они расписались сразу после окончания Анатолием институга. Но за время его учебы у них родилось двое детей — тоже мальчик и девочка. Все четверо называли его папой.
Несколько раз они были в Бресте. Как потом вспоминала Наталья Сергеевна, это были единственные моменты в их жизни, когда она видела в глазах мужа слезы.
Но если детеныша тигра лишить мяса и кормить молоком, он все равно останется хищником. Как бы ни ласкал его, приручая, хозяин, однажды он выпустит когти и оскалит пасть. А если тигр показывает зубы, не стоит принимать это за улыбку.
Шли годы. Наташа с Мишаней любили друг друга также крепко, как и в первые дни их знакомства, ну а дети, чувствуя родительское взаимопонимание, были без ума от них обоих. Со временем они перебрались в Москву, поближе к родителям, которые уже давно были на пенсии. Наташа работала инструктором в ЦК ВЛКСМ, имела огромный авторитет и была в фаворе у власть имущих. Что касается ее мужа, то и он был под стать своей супруге. Он вступил в партию и стал директором одного из крупных предприятий общепита. Их дети учились в самых престижных институтах Москвы и, конечно же, не были обделены вниманием ни со стороны родителей, ни со стороны бабушки и дедушки.
Казалось, так будет всегда: крепкая дружная семья, финансовое благополучие, положение в обществе, любящие дети. Что могло помешать их счастью в будущем? Это сложный вопрос, на который, кроме Всевышнего, некому ответить.
В то лето они с Наташей выбрались отдохнуть в Сочи. Годом ранее у нее умер отец, думая, что уносит в могилу тайну их семьи, и мама была на грани нервного срыва. Но, слава Богу, все в этом мире проходит, прошла и эта боль и горечь утраты. Они уже не первый год проводили свой отпуск именно в Сочи, всегда всей семьей, в шикарном ведомственном пансионате. Но на этот раз было все по-другому — они были вдвоем и еще в дороге решили отдохнуть дикарями где-нибудь на скалистом берегу Черного моря, вдали от цивилизации и мирской суеты.
Пока Анатолий Николаевич разговаривал на вокзале по телефону с приятелем, который прибыл в Сочи чуть раньше и остановился в одной из гостиниц курорта, Наташа подошла к группе стоящих неподалеку людей. Это были пожилые хозяева домов, расположенных у берега моря. И надо же было ей в тот момент изо всей карточной колоды вытащить именно пикового туза! Из шести человек, предлагавших свои квартиры приезжим, она выбрала низенького лысого старикашку в очках и выцветшей от солнца белой кепчонке. Дом, как они и хотели, находился за городом, в безлюдном и тихом месте, и она тут же договорилась о цене.
В нашей жизни есть вещи, которые невозможно планировать. А чрезмерная самоуверенность, говорят, ведет к несчастью, поскольку делает нас беспечными. Прошло ровно три недели с тех пор, как Анатолий Николаевич и Наталья Сергеевна обосновались в небольшом домике у самого берега, откуда открывался прекрасный вид на море. Они любовались кораблями, стоявшими на рейде, чайками, летавшими над поверхностью воды и время от времени нырявшими за добычей, огненно-красным солнцем на закате и мерцающими огнями в ночи. Двор, который они арендовали, утопал в зелени цветов, фруктовых деревьев и винограда. Но росла в этом Эдеме, в глубине двора, одинокая осина. Почти высохшая, она ждала своего часа, тихо шелестя листвой и доживая свой долгий век...
С утра они загорали и плескались в море, днем отдыхали в разных комнатах, вечером вновь плавали и лишь ночи посвящали друг другу. Хозяин был одинок и жил неподалеку, у соседки во дворе. Первое время, довольный щедрой платой, он частенько наведывался к ним, явно подчеркивая свое расположение к гостям, угощал их вином, фруктами и вареньем, рассказывал разные истории, связанные с этими местами, а тут вдруг исчез куда-то.
Однажды днем, когда семейная пара отдыхала, расположившись в шезлонгах во дворе дома, в тени разросшегося виноградника, к ним пожаловали незваные гости. Они пригласили Анатолия Николаевича проехать с ними в местное отделение ОБХСС — якобы для выяснения каких-то обстоятельств, связанных с его профессиональной деятельностью. Получили, дескать, циркуляр из Москвы и обязаны были его проверить. Успокоив супругу, они вежливо попрощались и уехали.
Но Наталья Сергеевна сразу почувствовала недоброе. Уж кто-кто, а она, дочь покойного генерала КГБ, знала лучше, чем кто-либо, как красиво и убедительно могут разговаривать и вести себя представители этого в высшей степени загадочного ведомства, а в том, что их посетили именно гэбисты, у нее сомнений не было.
Через несколько часов ожидания она отправилась на такси в районное отделение ОБХСС, но там и понятия не имели о людях, которые приезжали к ним. Догадка стала подтверждаться, когда она позвонила в Москву. Младшая дочь сказала, что несколько дней назад приходили двое сослуживцев отца, спрашивали его, а узнав, что он с женой отдыхает в Сочи, ушли, извинившись.
Вечером Наталья Сергеевна была уже в адлерском аэропорту, но вылететь в Москву ей удалось лишь к утру, да и то после звонка в столицу. На следующий после прилета день ее вызвали на Лубянку, допросили, и через несколько часов обоих отпустили, но чего стоили эти несколько суток ожидания и ложь во имя любимого, знала лишь она одна...
Неправда, что женщины не умеют хранить тайны. Если они любят, то будут молчать до могилы, даже вопреки здравому смыслу. В этом их слабость и их великая сила. Да, за прошлое рано или поздно приходиться платить, только вот плата у каждого бывает разной.
Дети, которые уже давно выросли, сами стали папами и мамами и жили, заняв целый этаж высотки в одном из спальных районов Москвы, конечно же, ничего не знали о прошлом отца. Они думали, что у него какие-то неприятности на работе.
В некогда дружной семье произошел маленький раскол. В то время как отец с матерью, уединившись в своей комнате, часами обсуждали свои проблемы, дети думали, как и чем им помочь, а бабушка демонстративно не вмешивалась. После того как Наталья Сергеевна приехала из отпуска, прошло около месяца, и тут муж вновь исчез из дома, но уже по своей собственной инициативе, лишь оставив ей записку: «Не беспокойся, я просто забыл кое-что сделать, скоро буду. Анатолий».
Хорошо зная любимого человека, с которым прожила много лет, она прекрасно понимала, что он мог забыть сделать в Сочи, но не стала суетиться и паниковать, здраво рассуждая, что, чему суждено случиться, того не миновать.
Возвратился Анатолий Николаевич на следующий день в хорошем настроении, будто скинул камень с плеч, и сразу же ушел на службу. Но сердце женщины трудно обмануть, оно предвещало беду — и не ошиблось. Через неделю после приезда из Сочи, 13 июля 1995 года, в канун дня рождения Натальи Сергеевны, Кузьмина Анатолия Николаевича взяли под стражу прямо на работе, обвинив по 102-й статье — в умышленном убийстве с особой жестокостью.
Как раз тогда я и встретил в Бутырском централе бывшего уркагана по кличке Муссолини.
Эпилог
Тщетно пытаемся мы шлифовать тяжелую неотесанную глыбу — нашу жизнь. Черная прожилка злого рока неизменно проступает на ее поверхности. Читатель, думаю, догадался, что хозяином того уютного домика на берегу моря был не кто иной, как бывший кум — капитан Еремеев, садист из колымского острога, так невзлюбивший в свое время Муссолини. Паскуда сразу узнал бывшего вора, но поначалу не мог поверить своим глазам и не стал спешить с окончательными выводами. Часами развлекая семейную пару разными рассказами, угощая их сладостями и фруктами, он все это время терпеливо ждал, когда же наконец Дуче допустит какую-нибудь ошибку. И дождался-таки, гад.
На любого заключенного ГУЛАГа во все времена при заведении как уголовного, так и лагерного дела описывались особые приметы. Что касается урок и лиц, придерживавшихся воровских идей, то к ним все эти циркуляры применялись еще строже, чем к остальным заключенным. Эти особые приметы в первую очередь обязана была знать «кумчасть» и, надо отдать им должное, эти люди добросовестно исполняли свои обязанности. А некоторые, вроде капитана Еремеева, с особым рвением. Хотя с годами у Муссолини и зажили раны, нанесенные в детстве войной, все же иногда, хоть и нечасто, он по привычке непроизвольно резко вздергивал головой в сторону и после этого несколько секунд не мог произнести ни единого слова.
Этой однажды замеченной особенности капитану хватило, чтобы убедиться в том, что профессиональная память его не подвела. В тот же день бывший кум обратился в местное отделение ФСБ с заявлением. Игнорировать такую депешу бывшего полковника внутренней службы там, конечно же, не могли. Но, проверив подозреваемого, старого служаку попросили больше их не беспокоить. Не унявшись и озверев еще больше, словно почуяв запах крови, мусор подался в Первопрестольную. Ну а на Лубянке таких посетителей привечают всегда.
Проверив все данные и убедившись, что легавый прав, в тот же день Дуче доставили самолетом в Москву, в один из отделов ФСБ. Он не стал ничего отрицать и рассказал следователям почти все как есть.
Будучи человеком дальновидным и умным, он всегда понимал, что его прошлое может всплыть в любой момент. За себя он в общем-то не волновался, но переживал за жену, хотя они с ней заранее хорошо подготовились к возможному «запалу».
Казалось, все обошлось как нельзя лучше. Гэбисты, надо отдать им должное, отнеслись к бывшему вору с пониманием. Учитывая срок давности, его военное детство, безукоризненное поведение на протяжении многих лет, отличную работу на высоких должностях, правительственные награды, хорошую семью и геройски погибшего отца, они не стали чинить ни ему, ни его жене никаких препятствий, хотя и догадались сразу, что она знала обо всем.
А что же сам Мишаня Муссолини — старый уркаган, так красиво засухарившийся среди фраеров и машек? В его жилах проснулась вдруг дремавшая несколько десятков лет дерзкая кровь жигана, который никогда не прощает удара, нанесенного непримиримым врагом, тем более если этот враг мент.
Знаете, как слон мстит своему извечному и беспощадному врагу — крокодилу? Он хватает его хоботом, уносит в уединенное место и крепко-накрепко вонзает его тело между двумя половинками ствола треснувшего дерева. Потом он спокойно уходит, оставляя своего врага медленно умирать.
Бывший босяк поступил немного иначе, поняв, что не сможет спокойно прожить остаток жизни, если не уничтожит этого змея, яд которого, несмотря на его дряхлый возраст, так и не утратил своей губительной силы.
Способна ли человеческая натура измениться коренным образом, до основания? Может ли человек, которого Бог создал добрым, стать злым по вине другого человека? Может ли душа совершенно ожесточиться, если судьба человека оказалась к нему безжалостной? Может ли сердце под гнетом неизбывного горя стать дурным и уродливым, заболев неизлечимым недугом, подобно тому как искривляется позвоночный столб под низким, давящим сводом? Нет ли в душе любого человека той первоначальной искры, той божественной основы, которая не подвержена тлению в этом мире и бессмертна в мире ином и которую добро может развить, разжечь, воспламенить и превратить в лучезарное сияние, а зло никогда не может погасить до конца? Кто его знает… Думаю, что все в этой области, как и во всем остальном, подвластно Всевышнему, и только Ему.
Прежде чем этот старый садист-отставник Еремеев оказался в петле на осине, Дуче пытал бывшего лагерного кума с яростной жестокостью и впервые в жизни наслаждался мучениями человеческого существа. Мишаню одолел припадок смертельной ненависти, и он напомнил этой мрази всех тех бедолаг — воров, мужиков, хилых и немощных интеллигентов, которые по его доносам уже полвека покоились на безымянных кладбищах под сопками на Колыме. И, вору по крови, ему не было стыдно за свой фраерский поступок, ибо на этой падали были сотни, если не тысячи человеческих жизней.
Среди лунной сочинской ночи, когда на черном бархатном небосводе блещут серебряные звезды, а у берега Черного моря бьет ласковый теплый прибой, Дуче вытолкал истерзанного, с поломанным носом и пальцами рук и ног легавого во двор и приказал тому лезть самому в петлю. Убить его — уже не значило наказать, а, скорее, избавить от мук и страданий. Кум не противился, молча выполняя приказ уркагана. И пока эта мразь лезла на заранее приготовленный эшафот и просовывала свою лысую башку в петлю, старый урка продолжал кайфовать от его мук. Прежде чем выбить из-под ног этой падали опору, он сказал ему напоследок: «Я не Иисус и не прощаю тебя ни сейчас, когда от смерти тебя отделяет лишь мгновение, никогда ты будешь гнить на этом суку, пока тебя не снимут и не сожгут, а пепел твой развеют по ветру, потому что ты никому не нужен. Разве в природе могла найтись самка для такого убожества? Ты всю свою жизнь ненавидел людей, стараясь приносить им одни только муки и страдания, страх и смерть, поэтому и подохнуть ты должен соответственно. Я благодарен Всевышнему, Который избрал меня орудием Своего возмездия тебе. Так сдохни же, мразь, и будь проклят ты и тебе подобные во веки веков. Аминь!»
Прочитав приговор, вынесенный от имени многих сотен тысяч замученных в колымских дебрях, заключенных, урка выбил из-под ног этого гада опору.
Ночь подходила к концу, звезды тускнели; наступил час предутренней прохлады. Луна спустилась к горизонту и, перед тем как окунуться в море, залила перламутром всю его поверхность. И даже издали, голосуя на дороге, ведущей в аэропорт, старый босяк все еще продолжал смотреть вдаль — туда, где на толстом, но уже почти сгнившем стволе старой осины висел труп. Все живое посылается в этот мир с определенной целью, вот и осина дождалась своего часа.

конец.

13:14
461
12:14
Круто