Оракул

Текст рассказа:

ОРАКУЛ


Предыстория этого рассказа берет свое начало в далеких, казавшимися нам тогда, безграничных таежных просторов Коми АССР. Ну а ежели быть более точным, в лагере, который находился на ее территории. На этот раз судьба забросила меня на зону строго режима, который расположился рядом с поселком Хальмер-Ю. Этот, Богом заброшенный населенный пункт стоит и по сей день на границе с полярным Уралом. И хоть Уральский хребет и отделяет его от полуострова Ямал, все же ветра, которые приносят полярные циклоны с Северного ледовитого океана, с легкостью переваливают через хребет и тогда морозы здесь достигают до 60 градусов по Цельсию. И это не предел.
Если и есть на свете что-то длиннее, и безысходнее заполярной лагерной ночи, так это, наверное, смерть. Окруженные со всех сторон тайгой, уральскими горами и снегами толщиной в двадцатиметровую сосну, зеки буквально раздавлены этой безысходностью. Но это холодное6 время года.
Что же касается лета, то оно здесь не долгое, и составляет менее трех месяцев. Точнее будет сказать, относительное тепло держится именно такой отрезок времени.
Хорошо зная климатические особенности погоды здешних краев, каждый обитатель этого сурового уголка вселенной пытается успеть сделать все необходимое, чтобы встретить зиму во всеоружии. Но так как, основное население этих мест составляют заключенные и те, кто их охраняет, то им, как любят повторять в этих местах, как те, так и другие, и флаг в руки.
Основной работой, со времен открытия этого клочка Вселенной русскими первопроходцами-казаками, была вырубка леса, заготовка и сплав по реке. Следует заметить, что, даже для тех далеких лет, это было редкое сочетание на лесных командировках, которое присуще лишь лагерям, расположенным вдоль северных рек. Дело в том, что со времен ГУЛАГа и до тех лет, о которых мой рассказ, почти весь лес, росший, вблизи рек был истреблен. Поэтому, на его вырубку, заключенным приходилось ездить, как минимум за пятьдесят, а то и более километров. Потом его привозили и сгружали у берега реки Уса, откуда и начинался самый северный в Коми АССР, сплав.
Уса берет свое начало здесь же, недалеко, в Уральских горах. Ниже по течению, в районе поселка Петрунь, она впадает в Печору. Ну и там, дальше — больше.
Я уже не раз вспоминаю в своих книгах о том времени, которое я провел в заключение, в суровых условиях тюрем, лагерей и пересылок, причем на разных широтах, тогда еще необъятной страны советов, и, каждый раз ловлю себя на том, насколько всё в заключении было многообразно. И это многообразие чувствовалось во всем. Хотя, казалось бы, о каком многообразии может вообще идти речь, когда человек находится в неволе, тем более, на северных командировках? Ан, нет, еще как может! Но не буду вдаваться особо в подробности, о которых я уже и так в свое время не мало написал. Обозначу лишь главные составляющие жизни в заключении. А их «у хозяина» всегда две. Режим содержания, который, всегда был и остается прерогативой администрации пенитенциарных учреждений, и воровской ход, который, как не трудно догадаться, был в той же мере прерогативой воровского мира.
Каждое пенитенциарное учреждение, будь то лагерное управление, в общем, или зона, пересылка, тюрьма и т п. заведения, в частности, жили своим, казалось бы, обособленным миром характерным только для этих мест. Но все они, подчеркиваю слово ВСЕ, именно для Коми АССР (потому что здесь сучьих зон не было), имели «воровской ход». Так что, даже если в зоне не было вора в законе, все равно она считалась воровской, ибо в ней присутствовал воровской ход.
Что же касалось первой составляющей – ментов, то их благополучие, да что там благополучие, вся их жизнь вместе с домочадцами, и даже домашними животными, на которых большинство из них походило больше, нежели сами животные, так или иначе, зависела от этого самого воровского хода. Точнее, от перевыполнения государственного плана, который сулил им огромные блага, и, который могли организовать или убить на корню, лишь воры, или те, кто был подстать им. То есть, положенцы зон и воровские авторитеты.
Поэтому, не зависимо от масти, менты никогда не перегибали палку по отношению к заключенным, почти всегда соблюдая долю толерантности, человеколюбия и снисхождения к узникам лесных командировок.
Более того, как это не будет звучать сегодня парадоксально, (ибо сегодня, воров, оказавшихся за решеткой в спешном порядком пытаются спрятать в крытой), но если хозяева зон узнавали, что в их управление заехал урка, они тут же на перебой старались заполучить его именно в свою зону. Почему? Да потому что, повторюсь, вор был стопроцентной гарантией буквально во всем. Ибо именно он и был настоящим хозяином того, или иного пенитенциарного учреждения.
Но это, конечно же, не значило, что урка в слепую шел поводу у ментов. Как раз – таки наоборот. Ради того, чтобы был перевыполнен план, менты на многое закрывали глаза. Но и воры никогда не борщили в понятиях, прекрасно осознавая ответственность, которая лежала на их плечах. Так что существовал неписаный паритет, который, если иногда и нарушался, то виновниками всегда были менты. Да и то, в самых крайних случаях. Эти правила были написаны давно, и по всей вероятности, надолго.
Каждый из бродяг играл ту роль, которую уготовила ему воровская судьба. Те же, кто был иного пошиба (ломом подпоясанные, одни на льдине, красные шапочки, раковые шейки и иные мастевые), играли каждый по своим правилам. Как ни странно, но именно этот диссонанс и создавал бурлящей жизнь заключенных, которые варились в одном и том же котле. И если заведующим пищеблоком на этой кухне был всегда хозяин, то шеф поваром – вор.
Со времен ГУЛАГа, в любых пенитенциарных учреждениях, отношение к отрицалову у ментов было всегда одинаково. Это и понятно. Администрация считала, что, «со своим уставом нечего идти в гости». Басота же была иного мнения, считая, что именно менты и есть гости, а мы, арестанты, всего лишь, после очередного отпуска на свободе, возвращаемся к себе домой. И не обязательно, что бы именно в ту же зону, откуда освободился. Для истого каторжанина любое место под замком — дом родной.
Басоту старались развозить по другим зонам, иногда даже вывозили за пределы, в другие лагерные управления, но нигде долго не задерживали. Так что, если у заключенного в личном деле было написано ВОР, или «способен влиять на массы», то считай он был обречен на постоянные этапы до тех пор, пока, в конце концов, не окажется в крытой. Если, конечно же, срок позволял. То есть, как правило, был, где-то пять и выше лет. Если нет, морили по изоляторам и БУРам, почти не выпуская в зону.
Эта участь, конечно же, не могла обойти стороной и меня, потому что я, не просто жил воровской жизнью, выполняя какие-то обязательные функции, совершая ритуалы, приводя в жизнь догмы и постулаты, но и дышал ею. То есть, для меня помимо всего воровского, тогда не существовало ничего. А о какой-либо альтернативе, чтобы облегчить свою участь страдальца, не могло быть и речи. Наоборот, я, и такие, как я, лезли в самое пекло событий, что бы пройдя через всевозможные мусорские прожарки (а здесь, на севере, они подстерегали босяка на каждом шагу), быть достойным именоваться бродягой.
Набор догм, которые прочно вросли в сознание бродяги, формировали мир, в котором он жил. И вне которого себя не мыслил. Когда же возникало нечто, грозящее разрушить его, инерция сознания стремилась защитить этот привычный мир так же, как любой из нас старался бы защитить дом, в котором он живет, если бы что-то угрожало разрушить его.
Это сегодня, всякая шушара, которая успела немного похлебать баланды, на вопрос: «Кто он по жизни»? Может смело сказать, я бродяга! И ему за это ничего не будет. Раньше, это нарицательное нужно было заслужить. В противном случае спрос за присвоение был очень строгий. Ведь не даром же, любая малява или прогон начинается со слова БРОДЯГА. Так что не мудрено, что все без исключения мои друзья по несчастью страдали от чахотки и язвы желудка. А иногда и всего вместе.
Тот злополучный период моих скитаний выдался для меня крайне неудачным. Мало того, что вот уже на протяжении года, меня нигде дольше месяца — полтора не задерживали, катая по зонам Коми, с севера на юг и обратно, осенью у меня вновь обострился процесс и пошла горлом кровь. Но кого это волновало, кроме меня самого? Хотя, я не совсем прав, но об этом позже. Все мои кореша были так или иначе одной ногой в могиле, так что приходилось терпеть, а главное, не отчаиваться.
Зона в Хальмер-Ю, тех лет, по сути, почти ничем не отличалась от подобных колоний строго режима на территории, как полярного Урала, где она и находилась, так и всего советского Заполярья. Зима, почти круглый год, те же лютые холода, жизнь впроголодь, полу скотское отношение к зеку, но с дозированной долей со стороны администрации, которые, я уже успел перечислить выше.
В этой связи так же стоит и отметить тот факт, что хотя Советская тюремная система и генерировала особый тип тюремщика; безжалостного хама, мордоворота и стяжателя, тем не менее, сердце у некоторых из них не ожесточилось, как у некоторых собратьев. У тех попкарей, которые, помышляя только о жаловании, положенном за охрану заключенных, умножая свои доходы за счет несчастных жертв и строя благоденствия на чужой беде, в тайне жестоко радовались слезам обездоленных.
Только на этих богом проклятых командировках и можно было увидеть такую картину, когда, чтобы не отстать от графика, в достижении плана, в актированные дни (за минус сорок), начальство, по обоюдному уговору с работягами, за выход на работу, платило каждому из них по пачке чая и дополнительной пайки хлеба. Чай в этих краях был не просто местной, арестантской валютой, которая по значимости никогда не сравнится ни с одной существующей в мире валютой. Это был эликсир жизни на Северных командировках, в полном смысле этого слова.
Целый день, по сути, за 52 копейки (а это была максимальная цена 50-ти граммовой пачки, самого ходового тогда на севере, цейлонского чая) каждый из зеков – добровольцев делал работу, которая стоила несколько десятков тысяч рублей. К примеру, почти столько же стоила двухкомнатная квартира в Москве. И все это было в порядке вещей. Более того, кому попадалась такая «халява», мог считать себя еще счастливчиком. И вот почему.
Принято считать, что одни из самых невыносимых мук (подчеркиваю, не физические пытки и всевозможные истязания, а именно муки) для человека, хотя, уверен, не только для него, являются голод и холод. Но это не так. Точнее, что касается холода, здесь не поспоришь. А вот относительно голода следует сделать маленькую поправку. Смотря, при каких обстоятельствах. И вообще, что именно следует считать голодом? Тот момент, когда человека морят голодом в чистом виде, или, когда ему просто не дают умереть от голода, иногда подкармливая? А это, уверяю, не одно и то же. Большинство ответит, конечно же, когда морят голодом. И будут в корень не правы. Самое страшное ощущение не голод, а впроголодь.
Полагаю, нет, надобности объяснять, что к этим выводам я пришел не полулежу в шезлонге на берегу Средиземного моря.
Когда человека морят голодом, или он сам решил объявить голодовку, что, для сильного человека, в принципе, одно и то же, он настраивает себя на то, что ему предстоит пережить. И процесс голодовки проходит менее мучительно, нежели, если бы он постоянно думал о хлебе насущном.
Когда же человеку дают пищу лишь только для того, чтобы он мог существовать, а точнее, работать, происходит психическое расстройство, которое влечет за собой безразличное отношение буквально ко всему, что не касается еды.
Но этим нападкам судьбы подвластны лишь слабые, не закаленные в этих условиях натуры. А таких бедолаг, как правило, всегда большинство. И как бы это не звучало парадоксально, но именно на них и держится земля. Это и есть рабочий люд.
И, возвращаясь к зоне на Хальмер-Ю. Если одна часть лагерных мужиков (воровские мужики) отдыхала, проклиная все на свете, но, не желая идти на поводу у ментов, другая (некрасовские мужики), шла за пачку чая и дополнительную пайку хлеба пахать на сорокаградусный мороз, то некоторые из некрасовских мужиков, за эту самую, дополнительную пайку шли в личняки. Ими, как правило, были молодые, смазливые юноши, которые, получив первый срок условно, по второму, уже автоматически попадали на строгий режим, порой даже не побывав в тюрьме. Другая половина была те, кто уже успел понюхать запах параши по первому сроку, но был выпущен на свободу из зала суда. Но свои тюремные университеты они проходили в родном городе. Где рядом были родственники, а значит и передачи, адвокат, который давал надежду на освобождение, знакомые авторитетных знакомых или родственников, которые могли защитить, или подсказать, что б не попасться на каком ни будь тюремном зехре и не попасть в обиженные. В общем, обстоятельства, в которых они находились, не давали полной картины о том, какая участь их ожидает, окажись они на северной командировке.
Много ли людей, которые сейчас читают эти строки, лежа на диване, или сидя у компьютера, могут себе представить картину. Как молодой человек, который еще недавно крутил романы с красивенькими девочками, был лидером в классе, занимался каким-нибудь видом спорта и т д., отдается по доброй воле мужчине, как правило, вдвое старше его по возрасту, а уродливей раз в сто, лишь из-за того, что хочет быть постоянно сытым?
Зоны, где происходило подобное, назывались голодными. В Коми АССР тех лет, скажем так, не голодными зонами, считались те, управление которых находилось в городе Вожаель. Все остальные, в той или иной степени были голодными. И это при том, что в Коми АССР, шли этапом в основном из Москвы и Московской области. Хальмер-Ю, естественно, не был исключением. Этому явлению так же способствовали климатические условия и само расположение зоны. Всего несколько месяцев в году работала узкоколейка, а так почти все необходимое для жизни доставлялось воздухом. Да и то, в летную погоду, которая не часто жаловала летчиков.
Так что каждый приспосабливался к жизни, как мог. Те, кто был пошустрее, а это, максимум 10% от основного числа заключенных, ставили в тайге капканы, в основном, на зайца, иногда попадалась и более крупная дичь, кабаны, лоси, а как-то даже медведь попал к нам в капкан, точнее в яму, откуда смог выбраться уже будучи освежеван. Ловили рыбу в реке, зимой это был подледный лов. Собирали ягоды, всевозможные травы, приправы и запасались ими на зиму. Даже пойманную дичь солили на зиму всевозможными способами. Собирали грибы. Мало кто знает, что в тайге ядовитых грибов нет. Любые грибы съедобны, даже поганки и мухоморы. Ну а какие блюда можно было делать из грибов, рассказывать думаю, нет нужды. Кое-что обменивали у местных жителей – комяков и ненцев, которые, к слову сказать, жили, да и сегодня, наверное, живут так же, как их далекие предки. Недаром, когда Петр I прибыл на землю Коми, сказал: «Земля, ни земля и люди, не люди, считайте их вместе с оленями».
Что же касалось тех, кого именовали бродягами, то они жили картами. Существовал негласный воровской закон, по которому, на свободе вор должен был воровать. Даже если он классный игрок, то только картами он жить не имел права. Воруй и играй, куражи, пожалуйста. В зоне же воровство считалось крысятничеством, а вот игра приветствовалась. Но, не все из бродяг могли играть, особенно молодые, которых мало кто знал, но которые уже успели проявить себя. Так что, некоторые из них, кому ничего, ни откуда не ломилось, шли работать, и это было не за падло. Более того, считалось самым честным и достойным босяка поступком.
Неволя диктовала свои правила. На свободе ты мог быть вором высшей квалификации, купаться в золоте и шелках, иметь красивым девок и т д. В зоне же, не умея играть в карты, без поддержки тебе подобных, ты мог жить мужиком, но естественно, воровским. Вот такой вот существовал парадокс. Но, заметьте, ничего предосудительного, с воровской точки зрения, в этом не было. Такой мужик по-жизни освобождался, его встречали кореша, как и подобает, хорошо зная, что их друг жил в зоне мужиком, и продолжалось все, как и было до отсидки.
Куда бы не прибыл этап: в тюрьму, на пересылку, в карантин зоны, непосредственно в столыпине, первый вопрос, который задают бродяги окружающим: «Кто из воров присутствует»? Если таковых нет, интересуется, кто на положении, в авторитете, когда заезжал последний из урок, кто именно и т д. Вот поэтому, любой из бродяг всегда знает, даже будучи «под замком», где в данный момент находится тот или иной жулик. И не обязательно, что бы это было внутри лагерного управления. Беспроводной телефон доносил до самых глухих уголков страны советов все то, что касалось воровского мира.
Поэтому, еще до того, как попал в карантин, я точно знал, кто из урок находится на этой зоне. Но, для большей убедительности спросил еще раз. Воров было двое. Моя информация подтвердилась. Ими были Боря Армян, и Гриша Грек.
С одним из них, Борей Армяном, мы уже встречались не раз и были в довольно-таки неплохих отношениях.
Здесь следует прояснить некоторые детали. Бродяга мог знать большое количество воров. В особенности, если чалился продолжительный период времени, тем более, если в одном и том же управлении, не зависимо от того, с перерывом, или без выхода на свободу. Но главное было, сколько душ воров знали его. И не просто знали, а в каких отношениях были с этим человеком. К примеру, арестант жил в одном бараке с вором. У них однозначно должны были быть какие-то взаимоотношения, связанные со всем общим, но это далеко не значило, что бы арестант мог где-то похвастаться близостью с этим уркой. Ему бы это и в голову не могло придти. Ибо называлось такое поведение, спекуляцией воровским именем. Особо строгое наказание за это не предусматривалось, если в поведении не было корыстных целей, но дорога в воровской мир уже навсегда была закрыта.
Вор мог приблизить к себе, то есть взять в семейку, лишь человека, которого хорошо знал ранее, либо того, за кого ему порекомендовали его братья. То есть, говоря языком светских обывателей, нужны были прекрасные рекомендации.
На кону стояло слишком многое, а порой все, поэтому доверять человеку лишь только потому, что питаешь к нему симпатии, было бы непростительной глупостью, которой, в мою бытность, никто из воров не страдал. Да и доверие, доверию рознь. И с этим трудно не согласиться.
Что касается меня, то познакомился я с Армяном еще на пересылке Весляна, когда был там под раскруткой на бетонке, летом 1975 года. Получив из сангорода (областная, или краевая больница для заключенных), от моих подельников урок: Карандаша и Дипломата маляву, Коля Портной, один из авторитетнейших московских воров, который находился в тот момент на пересылке, сразу подтянул меня к себе в хату. Он чалился в ней один. Позже, на пересылку заехал и Боря.
Это был невысокого роста, стройный мужчина лет сорока пяти — пятидесяти, худощавый, но мускулистый и сильный. Лицо его, с правильными чертами и небольшой горбинкой, свойственной кавказским мужчинам, обрамлялось темной недельной щетиной; черные, проницательные глаза смотрели грустно и даже несколько строго. Губы его давно отвыкли от улыбки. В этом человека чувствовалась такая жизненная сила, что на его высоком, мыслящем лбу не было ни одной морщинки. Однако лицо его было бледно, бескровно, и щеки ввалились. Жизнь в таежных лагерях не могла не оставить свои характерные следы.
Второй раз мы встретились с Борей приблизительно через год, но уже на тройке, в Княж — погосте. Но оба там пробыли не долго. Нас, сначала Борю, а потом и меня, развезли по разным направлениям.
За второго уркагана, Гришу Грека, я только лишь слышал, но того, что слышал, вполне хватало, чтобы проникнуться к нему самым глубоким уважением. Арестанту, даже иметь шапочное знакомство с таким вором было уже почетно. А корефаниться, значило быть ему равным. Правда, с одной маленькой, но существенной разницей. Еще, не будучи признанным урками на сходняке. Впрочем, все, кто был в семейкой с Греком и ему подобными ворами, рано или поздно попадали в воровскую семью. Это, помимо самих урок, были молодые, честные и благородные крадуны, в воровском понимании этих прилагательных, готовые в любое время отдать жизнь за воровские идеалы и ближнего своего.
Вероятно, каждый из нас не раз замечал, что между людьми есть избранные. Ни испытание, ни страдание, ни горький опыт не остаются чуждыми, для них. Они знают, что должны испить всю чашу тяжкого горя и, несмотря на это, безропотно переносят свою участь и не теряют веры в Бога, как бы одаренные небом высшей силой души и добродетелью. Именно к числу таких избранных принадлежал Гриша.
По его совершенно седым волосам, прорезанному морщинами лбу, бледным губам, по его скорбному, усталому лицу, свидетельствовавшему о пережитых страданиях, можно было предположить, что ему гораздо больше шестидесяти лет. Но, судя по его уверенной, хотя и медленной, походке, по удивительной силе, чувствовавшейся во всех движениях, ему нельзя было дать и пятидесяти. Морщины на его лбу, были такого благородного рисунка, что расположили бы в его пользу всякого, кто внимательно пригляделся бы к нему. Его сомкнутые губы хранили странное выражение не то суровости, не то смирения. В глубине его взгляда таилось какое-то скорбное спокойствие, присущее мудрецам и оракулам.
Порой, не имея даже вдоволь хлеба, он осмеливался чувствовать себя довольным, да еще упорствовал в верности тому, чему поклонялся всю жизнь, и дерзко проповедовал воровские идеи, тот дух справедливости, который был присущ всем «ворам нэпманского замеса», к которым он имел честь относиться.
Гриша считался Грозненским уркой, но родился в Греции, в начале 20-х годов ХХ века. Каким образом семья попала в южную часть СССР, до которого еще не дошли отголоски революции, я узнал много позже, в Ростове. Жил он вместе с гражданской женой, изумительного вида гречанкой, и подстать ей дочерью. Когда я впервые увидел их фото – это была еще совсем юная одиннадцатикласница.
Хотя слово жил, звучит не совсем уместно, скорее числился, по соседству со своим знаменитым земляком и «коллегой» Васей Бузулуцким. Насколько я знаю, это была улица П. Мусорова. Согласитесь, трудно не запомнить, когда в этой связи дело касается чего-то воровского.
Сегодня некоторые молодые люди, из тех, что «слышали звон, но не знают где он» путают грозненского, ныне покойного (родился в 1932, умер в 94 году в Газах – всесоюзной больнице города Ленинграда) Васю Бузулуцого, с грузинским уркойГвасалией Василием Викентьевичем, которого также кличут Вася Бузулуцкий. Он правда то же не молодой, 1946 г/р, но родился в Грузии.
На сколько я знаю, Гриша Грек воровать начал немного раньше Васи Бузулуцкого, но он и старше него был лет на десять. В этой связи стоить отметить, что в те годы, урок непманского замеса родом из Грозного было не так уж и мало. Рудик «Армян», Эмиди «Старый», Князь и некоторые другие. Я был знаком лишь с Рудиком. Даже «тычил» с ним не раз. Это был не просто урка с большой буквы, но врожденный карманник. Правда, это было много позже того времени, о котором этот рассказ.
Как и за многих патриархов воровского мира, таких, как Вася Бриллиант, Огонек Питерский, Гена Карандаш, Хайка, Хасан «Каликата» Самаркандский, Вася Бузулуцкий и многих других, за Грека, еще при жизни ходило много легенд. Но самой невероятной был бозар за то, что он был ясновидящий. Шпана даже погоняло ему дала за глаза Оракул. Но проверить эти данные могли, как Вы понимаете, не многие. Забегая вперед, скажу, что мне не только удалось узнать о способностях Грека, но еще и о том, откуда они у него. Правда, это было много лет спустя, в Ростове, и, к сожалению, не от него самого.
У Грише было сроку пятнашка. В то время это был потолок. Еще немного, и ему намазали бы лоб зеленкой. Но, к счастью, пронесло.
В то время была своего рода цепочка вывоза краденого золота из Магадана. Местные делапуты сплавляли его перекупщикам из Северной Осетии и Чечено — Ингушетии. Цена грамма на черном рынке Магадана составляла около пяти рублей, на Кавказе же она вырастала на порядок. Черные старатели нередко сбывали с рук свою добычу перекупщикам прямо на Калыме. Вывоз краденого золота был делом невероятно опасным, и преступникам приходилось придумывать хитроумные уловки.
К примеру, для вывоза золотого песка нередко использовали брюшко красной рыбы. В те годы она была страшным дефицитом, и гостинец не вызывал подозрений: рыбу из Магадана везли все. Некоторые находчивые умельцы воспользовались тем, что золото и чугун имеют равный вес при одинаковом объеме, и вывозили драгоценный металл, отливая из него … сковородки и закрашивая их черной краской. В самом деле, у кого может вызвать подозрение обычная чугунная сковородка в багаже?
Подельники Грека пошли еще дальше. Они научились ставить в промышленный прибор добычи золота специальные «ловушки», в которых оседал золотой песок. Знали способы незаметного вскрытия опечатанных контейнеров с добытым драгметаллом. На приисках образовалась целая преступная группа, в которой действовал принцип «рука руку моет».
Борьба с контрабандой развернулась в начале 70-х, после того, как один бульдозерист-осетин попытался провести золота на общую стоимость 272 тысячи советских рублей по государственным расценкам. В те годы на эти деньги можно было купить, к примеру, 60 кооперативных квартир. Но главным было то, что один из самородков был по-своему уникален и весил 12 килограммов. Министр Щелоков приказал установить специальную аппаратуру для обнаружения золота на контроле в аэропортах – специальный сканер, разработанный секретным московским институтом.

Всего, по их делюге прокатило 40 человек. Почти всех судили за хищение в особо-крупных размерах – это была расстрельная статья. Но большая часть подельников Грека, в том числе и он сам отделалась 12-15-ю годами строго режима. Ясное дело, что Грек в этой золотой цепочки не был ржавым звеном. И уж кому-кому, а ему-то уж точно намазали бы лоб зеленкой, если не одно, но. Хотя ни самого Грека, ни его подельников уже давно нет в живых, тем не менее, не будем ворошить старое.

Продолжение следует....

12:08
806
Нет комментариев. Ваш будет первым!