Оракул (Продолжение)

Текст рассказа:

… Хоть воры и знали, что из пяти человек бригады карманников, в которой я тычил на свободе, трое были авторитетные урки: Дипломат, Карандаш и Паша Сухумский, а сам я, этим сроком, уже успел несколько раз крутануться, в том числе вместе с Гамлетом – Бакинским уркаганом, когда на Свердловской пересылке Гамлет пытался восстановить воровской ход, перехваченный блядьми.

Так что, хотя я и был еще относительно молод, но, уже, будучи в заключении, только этим сроком, успел заработать себе авторитет, который давал мне право на многие воровские привилегии.
Тем не менее, сказать, что меня встретили прямо с распростертыми объятиями. Значит слукавить.
Таких бродяг, как я, в то время, хватало. Поэтому, записывать к себе в друзья воры никогда не спешили. Хотя даже маломальских оснований для каких-либо подозрений не было, тем не менее, каждый из них, в подобного рода ситуациях ждал удобного случая, что бы по-своему пробить на вшивость. Если в процессе жизни вор убеждался в том, что ошибся, то кроме, как самого себя, винить ему было некого. А такие случаи бывали. Эта тактика, хоть и не часто, но все же приносила свои гнилые плоды.
Много позже, почти не вылезая из мест заключения, проводя на свободе, всего лишь несколько месяцев, а то и дней, когда от моего слова в тюрьме зависело не мало, а тот или иной шаг приходилось делать, рассчитывая только на себя. Я мысленно спрашивал совета у тех, кого уже давно не было на этом свете, как бы они поступили в той, или иной ситуации, в которой оказывался я: будучи в тюрьме на положении; загрузившись, проходя этапом через пересылку, чтобы сломать блядские движения и при иных подобных обстоятельствах. И, как бы это не звучало высокопарно, не было случая, что бы я не находил нужный ответ. Пример тому я сам. Ведь если бы хоть раз не нашел того самого ответа, уже давно звали бы меня никак, и был бы ни кем. И это самое легкое наказание, которое могло бы меня постичь.
Вспоминая то шебутное время, я каждый раз восхищался дальновидностью, прозорливостью и умом своих учителей, которые, так хорошо знали человеческую натуру. Не мудрено, они учились этому десятилетиями, в самых лучших из университетов, которые существовали в мире, в советских тюрьмах.
Нынешнему обывателю мест лишения свободы, которые мнят из себя блатных, как, впрочем, и тех из них, кто на воле, трудно представить картину, когда вор, в зоне шпилит под интерес, или на свободе тычит в бригаде карманников. И не никому неизвестный молодой уркаган, а шпанюк, которого знают далеко за пределами его вотчины.
Часто можно было наблюдать такую картину, что в зоне присутствует несколько воров, а живут они порознь. То есть, каждый имеет свою семью. Но, когда касается, урки конечно же вместе решают насущные проблемы. Или, порой, приходишь в зону, смотришь, вокруг вора, как обычно народу, невпроворот, а живет он с калымским мужиком. А почему? Да потому что мужика этого он знает давно, в курсе какие прожарки пришлось пройти бедолаге, но не сломаться. А тех, кто рядом, почти не знает.
Как правило, такое происходило где-то в начале 1980-х годов, в то время, когда большинство старых, проверенных жизнью арестантов (и не обязательно что бы это были именно воры), ушли в мир иной.
Жулика, Армян с Греком жили в одной семье. Оба были игровыми, да еще какими. Так же, как и в любой другой воровской зоне, вокруг них было много басоты, но жили они впятером. Их троих корефанов звали: Джейранчик, Лёнчик «Водолаз» и Толик Ромашка.
Отношение двух последних мне не всегда было понятно. То они были, как не разлей вода, то дулись целыми днями друг, на друга. Ромашка был из Питера, а Водолаз из Воронежа. Возможно, их сближало то, что они какое-то непродолжительное время вместе сидели на малолетке. Тем более, что оба были, по слухам, неплохими карманниками, так же, как и я, не один год плавающими по Устимлагу и заслужившими достойный им авторитет среди шпаны. Потому и были без пяти минут. А что же тогда отталкивало?
Водолаз отличался необыкновенной надменностью, говорил с людьми так высокомерно, так задирал нос, так безжалостно повышал голос, принимал такой внушительный тон и такую горделивую осанку, что у всякого, кто имел с ним дело, возникало сильнейшее искушение поколотить его.
Ромашка, в этом плане, тоже не был подарком. Но он как-то мог преподнести себя так, что мужики на него не особо-то и обижались. Для кого-то враг, а для кого-то и друг – метла, была которая была подвешена у Ромашки, что надо. А это более чем необходимо в сложных житейских лагерных дрязгах. А будущему вору, тем более.
Я не плохо знал обоих. С Водолазом мы сидели некоторое время на пересылке Весляна, когда я был там, на положении, а с Ромашкой чалились на «тройке», в Княж — погосте. Кстати в одно и то же время, когда туда заезжал Боря Армян. Все мы выросли на улице, прошли ДВК, малолетку, общий, усиленный и, оставив, за плечами каждый не менее пяти ходок и пятнашку отсиженного попали на строгий режим. Где каждый так же, провели, не менее пяти лет в заключении.
Что же касалось Джейранчика, то это был добродушный и благородный туркмен, который заслужил такого общения, конечно же, не потому, что продавал дыни на базаре в своем родном городе Чарджоу.
В то время на север везли отрицалово из всех союзных республик СССР. Туркмения, откуда был родом Джейранчик, естественно, не была исключением.
В этапе, который пришел на зону был Фомич – урка из Новосибирска. Джейранчик и еще один парнишка из Курска прокатался с ним несколько месяцев, побывали во многих пересылках, пока судьба не забросила всех троих на одну из сучьих зон Комсомольска на Амуре, где они естественно, пытались восстановить воровской ход.
Оба босяка были рядом с Фомичем до последнего, пока каждого из них с проломленными черепами, поломанными ребрами и челюстями не вынесли из зоны на носилках. Хоть они больше и не встретились, а тому минуло уже четыре года, тем не менее, воровской мир их не забыл. Урки никогда не забывали людей, которые ни минуты не раздумывая, готовы были отдать за них жизнь.
Джейранчика штопали в Гаазах – питерской больнице, где без малого, через двадцать лет, во время операции, упокоится Вася Бузулуцкий. Залечивал же раны он позже, на этапах, пересылках, пока не оказался на зоне, где мы и познакомились.
Не зависимо от того, спец этап ли это, или этап по расписанию, в пункте назначения, как минимум, за несколько дней до того, знали, кто именно должен придти этим этапом. Интерес был, либо к босякам, заслуживающим уважения, либо к мразью, которое заслуживало смерти. Беспроволочный телефон никогда не давал сбоев.
Знала басота и о нашем этапе. Поэтому, по прибытию, миную карантин, меня прямо с вахты привели в проход, где сидели вышеперечисленные аристократы воровского мира. Погуторив о том, о сем, подкрепившись с дороги, чуть позже выделили шконарь, где я и притух убаюканный свистом ветра, который, разгулявшись, не предвещал ничего хорошего.
Не знаю, как сегодня, но в то время, СССР давал некоторым странам квоты на вырубку, заготовку и транспортировку леса c территории советского севера, к себе на родину. В рассказе «Спичка», которую читатель также найдет на страницах этой книги, я уже затрагивал эту тему, поэтому особо акцентировать внимание на ней не буду. Но все же некоторые моменты, характерные именно для этого периода и места действия, опишу. Но только лишь косвенно. Дело в том, что этот рассказ, в некоторой мере, связан так же с темой иностранцев в тайге.
Не трудно догадаться, что такими странами были государства, которые не имели своих «деревянных ресурсов». Ими были Япония, Болгария, Германия, Финляндия, Канада и некоторые другие страны. Сегодня бы сказали, что коммуняки, только и делали, что разбазаривали государственную собственность. Но было это далеко не так. Дельцы от КПСС были тоже не лыком шиты и уж, в идиотах, не ходили, это точно.
Они выделяли иностранцам участки леса, которые были «у черта на куличках». А находились эти кулички, как читатель уже, наверное, догадался, в глухой и дремучей тайге. Куда лишь по возможности доставляли все необходимое, да и то воздухом. А летный, не летный день, это уж как небесной канцелярии будет угодно. В таком месте ни один нормальный человек не захочет работать, какие бы ему не сулили заработки. Поэтому, хозяевами этих мест и были зеки.
Территория, занимаемая вырубкой, представляла собой гигантское болото. Частью поросшее смешанным лесом: сосной, березой, ольхой, дубом. Среди болота были рассеяны песчаные островки, но все равно, даже на делянках стояла вода, поэтому мужики предпочитали палатки, устланные сосновыми ветками, своего рода шалаши. Деревья пилили, деревья рубили, они же предохраняли от холода. В конце августа, наступала короткая осень, тайга начинала желтеть. Днем было тепло, безветренно, ночью холодно, даже морозно, земля подсыхала, твердела, местами становилась почему-то красной. Но продолжалось это не долго. Уже с приходом октября, зима вступала в свои права.
Можете себе представить японца, в этом Богом проклятом месте, да еще и при морозе в 25-30 градусов по Цельсию, который пытается валить лес, а он не валится. Эту картину надо было видеть своими глазами. Отечественный, старый трелевочный трактор, на половину ржавый, грязный, с открытыми по бокам створками. Откуда выглядывают внутренности, где-то забитые буковым чопиком, где-то заткнутые тряпкой, да еще и тарахтит так, как будто сейчас взорвется, но прёт, как мамонт, перетаскивая огромные стволы деревьев, как карандашики. И это в любую погоду.
И хваленая техника с земель восходящего солнца, вся такая новенькая и аккуратная, но беспонтовая, стоит, как на параде, в день лесоруба. В чем дело? Оказывается, качество солярки в СССР не то, что нужно, и на ней их техника даже не заводится. Тут же глохнет.
Вот когда можно было за державу гордиться. Мы, конечно же, и гордились, но только каждый по-своему.
А теперь второй акт представления. Тот же калатун под тридцатник, на иностранцев тряпья, только нос один да торчит. Скучковались бедолаги в бендешки, возле буржуйки, пьют растворимый кофе, руки греют, проклиная русскую зиму, и Россию в придачу. Место у печки меняются каждые пять-десять минут. Одни выбегают, другие вбегают. И вдруг слышат свист на известную песню «Мурка». Глядят в окно, а там зеки-лесорубы, хвосты от шапок ушанок торчат в разные стороны, идут в простеньких телогрейках, да еще и на распашку, курят и попавших навстречу иностранцев спрашивают с подъебкой: «Что случилось, узкоглазенькие»? Представляете реакцию япошек? Многие из них тогда поняли, почему Гитлер проиграл войну. Но главное, они недоумевали со своих военных бонз. Как те не могли понять простой истины.
Разве могла как-либо противостоять их миллионная квантунская армия этим похуистам в робах? Это только диву можно было даваться. Вечером пьют какую-то отраву, самогон называется, от которой глаза из орбит вылезают, и из валенок выпрыгиваешь, утром похмеляются тормозной жидкостью, разбавляя в ней соль и еще какую-то гадость, выкуривая при этом по самокрутке махорки «Медведь», от которой у обыкновенного человека тут же из задницы пойдет дым. Затем «придя в себя» запивают все это чаем такой крепости (имеется в виду чифир), от которой у здорового человека лопнет сердце, и, наконец, удовлетворив свои потребности, спокойно идут валить лес. И что самое не постижимое, как валят! Одно звено зеков из трех человек даёт фору всем «лесорубам» — японцам вместе взятым.
По таежным меркам, иностранцы не далеко от нас кантовались. Мусорам казалось, что они сделали все от них зависящее, что бы мы не пересеклись. Ведь легавые прекрасно понимали, что если это произойдет, узкоглазые будут иметь хороший лес, практически не напрягаясь, и за даром, а мы все, что только можно пожелать в наших условиях, и даже немного больше. Под немного больше подразумевалось существенное подспорье в воровской общак.
Но, как обычно, менты, на наш счет просчитались. Разве есть на свете человек изобретательнее, предприимчивее и хитрее российского зека? Навряд ли.
Это уже много позже, когда им не куда было деваться, менты, с подачи властей, сами стали засылать ко всем иностранцам, занимающимся вырубкой леса, рабочую силу в виде зеков и отечественной техники с тем, чтобы им подсобить. Это было не только у нас и на Чинья-Ворике (в рассказе «Спичка»), но и по всему Устимлагу.
Ведь, как и японцы, остальной иностранный люд так же, не понимал, да и не мог понять, по какому принципу у нас умудряется работать такая техника. Как зеки могут выдерживать такие нагрузки и при этом чувствовать себя бодро и весело, употребляя в пищу такую гадость, от которой любой экстремал в момент согнется.
Половина денег, а точнее, золота, заработанных зеками шла в казну государства, вторая ее часть, как нетрудно догадаться, в карманы администрации управления.
А на тот момент, о котором речь, мы были, что называется, в этом деле, первопроходцами.
Так что, когда мы просекли, что к чему, япошки еще только начинали обустраиваться. Тут-то мы и запустили к ним гонца — парнишку сибиряка, из семьи охотников, который ориентировался в тайге, как в собственной квартире. Иностранцы встретили следопыта хорошо. Сразу смекнув, что к чему, передали боссам, то бишь нам, гревчик жиганячий и пригласили в гости, чем мы с удовольствием воспользовались.
Вот так, в начале второй половины ХХ века и начиналось наше тесное сотрудничество, которое до сих пор приносит свои плоды. Правда тогда, хоть совсем и не значительную часть благ, но все же, имели полуголодные, измученные, еле живые зеки. Тогда как сегодня, этими благами пользуются ожиревшие, а потому и обнаглевшие от дармовщины бобры.
Что бы понять, как происходило наше общение, необходимо в нескольких словах описать обстановку в которой находились обе стороны. Ведь одно дело прочесть все в том же рассказе «Спичка», как оно действовало, уже имея опыт, и совсем другое, как все начиналось.
Расстояние от зоны, до места, где производилась вырубки леса, составляло где-то около пятидесяти километров. Зимой и летом путь пролегал по лежневке. Зимой, конечно же, было полегче. Потому что шанс оказаться в болоте, а потом вытаскивать из него «ЗИС» был сведен к нулю. Хотя и из сугроба тащить машину было тоже занятием не из приятных. Да и мороз с холодным ветром давали о себе знать. Но мы приспосабливались. С ночи нагревали кирпичи на печке, а утром, заворачивали их в тряпье, какое попадется под руку, и клали себе под ноги. Такое приспособление, по крайне мере, гарантировало, что не отморозишь ноги. А если зек не сберег ступни ног или кисти рук, считай, что это ходячий труп.
По прибытию на место, конвой обходил на лыжах периметр вырубки, как правило, где-то километров пять — семь, и через определенное расстояние втыкал шест, с красным флажком. Сунешься за него, и считай ты в побеге. Но в условиях, в которых находились мы с солдатами, это была простая формальность. Так фартецала, не более.
Самыми приятными днями были те из них, когда зимой пурга заставала нас в тайге, порой по три-четыре дня, а то и более. Тогда конвой из зоны за нами не приезжал. Это было предусмотрено. Поэтому, как только вырубка перебиралась на новое место, туда же перевозили небольшие срубы на салазках. В них было все необходимое для зимовки и на более длительный срок. Тем более, что харчи, в виде сухого пайка, у конвоя, как для себя, так и для нас всегда были в запасе. Мусора нас не беспокоили. А что еще нужно было зекам? Так что, когда у нас появились соседи-иностранцы, времени для общения с ними было хоть отбавляй.
Солдаты из конвоя были ручными. Они прекрасно понимали, что помешать, нам выполнить задуманное, значит постоянно чувствовать на себе несчастный случай, который кроме как в деревянный макинтош ни куда более их не приведет. Выживший свидетель из числа администрации или конвоя, означал вышак на все 100 % для того, кто его решил спровадить к праотцам. А ведь чаще всего не только выживших, но и трупа-то менты не могли найти. Его просто закапывали в снегу на пути волчьей тропы. Собаки в жизнь туда не пойдут. А пока то, да сё, волки раздербанят подснежник так, что и косточек-то не найдешь. Зимой с ними шутки плохи. Поговорка «Голодный, как волк» — это как раз про серого в зимнюю пору.
Ходили мы по снегу на широких, самодельных лыжах, которые, за определенную плату, нам мастерили местные умельцы — комяки. Тропинка была протоптана так, что Бродвей отдыхал. Если не было пурги, то, как штык, возвращались до съема, что бы менты не щикотнулись. Ежели мело, то тормозились у японцев. Но это было лишь в самом начале. Когда в диковинку было так вот, запросто, в тайге общаться с вольным иностранцам. Их вид, и разговоры, даже придавали какой-то дополнительный стимул. Но потом, хождения на лыжах стали сказываться на болях в суставах и т п. недугах. Ведь почти все из нас были больны. Кто туберкулезом, как я и Грек, а кто и иными болезнями. Так что позже, всю миссию по обмену леса мы предоставили людям, которые и ходить на лыжах могли не напрягаясь, и работу свою знали на пятерку.
Таким образом, житуха в зоне стала во сто крат лучше, чем была, во всех отношениях. Мужики были хорошо одеты, обуты и сыты. А это было главное, на лесных командировках. И это я еще говорю о самых малых из благ, которые Всевышний послал нам сверху.
Человеку, который на свободе не один раз в месяц мог позволить себе устроить праздник жизни, по большому счету, было интересно, и в то же время смешно, в хорошем смысле этого слова, смотреть на старого калымчанина. Как тот, еще совсем недавно не имевший даже вдоволь хлеба, но при этом, всегда подходя к этому с улыбкой, теперь держал в руках бутылку дорого шотландского виски, пил, как истый англичанин, прямо из горла, закусывая бутербродом с красной икрой или сёмгой и при этом кряхтя, и пыхтя от удовольствия благодарил матушку удачу и воровской фарт.
Да и в зоновском общаке было достаточно средств, чтобы греть того, кто под крышей, на крест отгонять, мусоров в узде держать, да себя не обижать. Воровской же общак Гриша с Борей отсылали в Сангород, на Весляну.
Всегда, когда делается что-то хорошее, когда праздник жизни, который мы можем позволить себе не так часто, а в условиях зоны, и того меньше, в самом разгаре, появится какой-нибудь иуда что бы все испортить. Так случилось и на этот раз. Как говорится, «Не долго музыка играла, не долго фраер танцевал». И хоть фраерами мы не были, все же вломить нас с потрохами сука не испугался. Это какой же должен был быть дух у этой падали? Размышлял каждый из нас.
Казалось бы, чего тут удивительного. Столько солдат, да и один начальник конвоя знали о наших делах с узкоглазыми. Вломили и все тут. Из-за чего, и т п. причины, это уже другой вопрос. А чё им сделается-то? По понятиям не живут, басота голову не сорвёт и не тыкнет. Такого даже в наряд больше не выпустят, и все тут. Ан, нет. Самым удивительным было то, что все мы были уверены в обратном. Сука из нашей среды. Откуда была такая чуйка, один Бог знает. Но она у зека всегда есть. Тем более, если зек подстать нам. Но кто он? Вот где нашелся бы достойный сюжет Шекспиру, будь он живой.
А о том, что это не некрасовский мужик, даже не обсуждалось и не думалось. Этот не сдаст, потому что еще вчера выходил на работу в сорокаградусный мороз всего лишь за пайку хлеба и пачку чая. А сегодня, по лагерным меркам, жил, как у Христа за пазухой. При этом выполняя работу объемом много меньше. Да и многолетние наблюдения давали нам основания предполагать, что мужик никогда не вломит, если его к этому в наглую не принудят. Да и то, не каждый на это пойдет.
А началось все с того, что десятерых заключенных, из числа тех, кого вывозили на вырубку, неожиданно заменили. В том числе, как не трудно догадаться, и нас шестерых. Но главное, заменили нарядчика, который, в принципе и заправлял всем процессом и был тем самым связующим звеном между нами и японцами, который приносил «золотые яйца».
Мы естественно, кипешовать не стали. В первую очередь надо было выяснить, кто вломил, потому что, честь воровской семьи была превыше всего! Во-вторых, вновь наладить связь с иностранцами. Ибо все, что было добыто для общего блага за последнее время, было результатом нашего обоюдовыгодного сотрудничества. Так что, облом был не только для нас, но и для них. А потому, естественно, с нашей подачи, но уже чуть позже, японцы выдвинули какие-то свои требования мусорам, о которых мы так и не узнали. Мусора не стали пренебрегать претензиями иностранцев, тем более, скорее всего тогда еще и сами не зная, что этот шаг будет на руку и им самим.
В начале 60-х годов, еще, будучи малолеткой, я шел этапом через ростовскую пересылку. Еще при выезде из Грозного, которой был первой остановкой после Махачкалинского централа, где мы провели около десяти дней, нескольких малолеток из нашего этапа, в том числе и меня, посадили в отдельное купе столыпина. Так же отдельно нас поместили в камеру в Ростове, куда мы прибыли уже из Грозного, но ненадолго. Уже на следующий день в обед, в камеру заехал этап, в котором из одиннадцати человек трое были урками.
В то время еще не было закона, по которому разные режимы, а тем более, несовершеннолетние сидели бы отдельно. Больше того, с ворами нас посадили потому, что мы постоянно дрались со своими сверстниками. А причина была одна. Тогда, как, впрочем, и сегодня, не было ни одной малолетней зоны в союзе, которая не была бы красной. То есть, той, в которой тон задавал актив. Наши злейшие враги. А в этапе было несколько человек, кто уже успел побывать на зоне, будучи активистом.
Как-то вечером, мы, пацаны из этапа, как обычно, расположившись на верхних шконках, слушали рассказы старых каторжан. В основном, прикол держали жулики. Как вдруг один из тех, кто недавно заехал в хату, судя по вопросу, некрасовский мужик, вдруг спросил у того из воров, кто только что рассказал несколько поучительных случаев: «А есть вообще кто-то, кого воры боятся?». Возникла небольшая пауза, после которой урка улыбнулся, и спокойно ответил: «Конечно же, есть». И кого же, не унимался мужик? Дураков, уже ответил другой вор.
Почему я вспомнил именно об этом случае, читатель узнает перевернув еще несколько страниц этой книги.
Через каждые десять дней было три этапа. То есть, приезжали к нам, и уезжали от нас. Отправляли в другую зону, на пересылку, до выяснения каких-либо обстоятельств, за пределы управления, на больницу, назад в тюрьму, откуда прибыл (открыли новое уголовное дело и т. п. причины), в общем, направлений было великое множество, и были они самые разные.
С первым же этапом, который прибыл после всего описанного выше, с пересылке Весляна пришел татарин, запамятовал, погоняло, у которого были малявы на воров. Из-за близости Сангорода, где постоянно чалился кто-либо из урок, движение на этой пересылке считалось самым активным в Устимлаге.
В том, что этапник привез малявы, ничего удивительного не было, ибо было обычным делом. Но после того, как воры прочитали депеши, по их поведению мы стали замечать, что не все спокойно в Датском королевстве. В таких случаях басота никогда, ничего не спрашивает у шпанюков. Посчитают нужным поделиться, сами расскажут. Не посчитают, значит так и должно быть.
Но урки делиться с кем-либо из нас не спешили. Правда, в преддверии ожидаемого этапа, в приватной беседе со мной Гриша назвал мне имя человека с кем пойдет воровской грев на Сангород. Хорошенько запомни его, мало ли что с нами всеми может случиться, сказал он тихим, каким-то удрученным голосом. Как будто винил себя в чем-то.
Такое поведение воров по отношению к семейникам было впервые не только с момента моего прихода в зону, но и в бытность там всех тех, о ком рассказ. То есть, Толика Ромашки, Лёнчика Водолаза и Джейранчика. Тот, кто в теме, может себе представить, каково нам было в те дни. Ходили, как неприкаянные, старались не показываться друг другу на глаза, что бы ненароком не обидеть кореша. Так продолжалось ровно девять дней. Десятый, то есть этапный день, начался с построения зоны.
Вдоль всего строя ходил среднего роста человек с непомерно широкими плечами, с грубым зверским лицом, украшенным густыми темными усами, закрученными на конце. Голубовато серые глаза, казалось, все видевшие, но ни на что не смотревшие, неприятно поражали своим хитрым и лукавым выражением. Человек этот был одет в видавшие виды гимнастерку, но с белым отглаженным воротничком, поверх которой был одет обыкновенный зековский бушлат, не новый, но теплый, полу галифе и сапоги яловые. В руках он держал огромную тяжелую буковую дубинку, которой все время ловко размахивал. Не зная, никто бы не поверил, что этим человеком был кум управы по прозвищу Полкан.
Его заместитель подкумок Ваня-Миша только что вышел из ворот КПП, спешными шагами подошел к своему шефу и стал что-то шептать ему на ухо. Со стороны было противно, и в то же время смешно смотреть на этих двух отморозков.
Ваня-Миша, то есть, Иван Михайлович был чуть выше среднего роста. Руки у него были большие и жилистые, лицо скорее какое-то квадратное, чем круглое или продолговатое, лоб высокий. Голову его покрывала густая щетина седых волос. Над верхней губой топорщились кротко подстриженные седоватые усики; взгляд его цвета серых, бычьих глаз свидетельствовал об отсутствии интеллекта, а если быть более точным, о природном дибилизме. На щеках играл румянец, как после парной. Когда он улыбался, обнажая, казалось, поставленные в два ряда острые акульи зубы, в этой улыбке было что-то зверское, скорее волчье. Он был человеком жестоким и коварным, а когда на него иногда находили приступы гнева, с ним вообще лучше было не связываться.
Эти двое хорошо дополняли друг друга, потому видно и работали вместе не одну пятилетку.
Не успел Ваня-Миша договорить, как глаза Полкана налились кровью, и казалось, ушли под нависшие брови, щеки сделались темно-багрового цвета, сквозь полуоткрытые губы стали видны оскаленные зубы, длинный нос, вытянулся, казалось, до самого подбородка и придал странный и страшный вид его подвижному лицу.
Некоторое время он не говорил ни слова; только рука его судорожно сжимала рукоятку дубинки. Вперив взгляд в нашу сторону, он некоторое время молча наблюдал за нами. Затем, резко повернулся на сто восемьдесят градусов, как бы в отчаянии ударил концом дубинки по голенищу ялового сапога, и быстрым движением направился в сторону КПП. Через минуту от него и след простыл. А еще через минут пять-десять нам разрешили разойтись. Из-за чего был весь этот сыр-бор, мы узнали уже на следующее утро.
В тот день нам почему-то вновь разрешили выехать на повал. Уже вдали от зоны, много позже тех событий, я понял, что мусора спецом дали нам возможность разобраться с сукой. Да не с одним. Ведь, даже если бы они их спасли, отправив этапом, их все равно ждала неминуемая смерть. Куда бы их не отправили, малява о них пришла бы раньше них самих.
Но с другой стороны, зачем нужны были ментам лишние неприятности с трупами? Ведь два трупа в зоне – это уже ЧП управленческого масштаба. Одно из двух, либо суки знали про своих хозяев слишком много, либо чем-то сильно им насолили. Поэтому они и жаждали видеть трупы собственными глазами, нежели ожидать, что их где-то по дороге убьют. Так что, раз выбрали второй вариант, значит на то были более, чем веские основания. А то, что ЧП, им видать было глубоко наплевать.
До обеда все шло, как обычно. Часам к двум, воры позвали басоту на сходняк. Урки почему-то решили провести его на свежем воздухе. Костер разожгли заранее. Погода хоть и не баловала, но и слишком холодно тоже не было. Где-то 15-18 градусов мороза. При безветрии, такая погода считалась нормальной. Помимо нас троих, на сходняке присутствовали еще четверо бродяг. В том числе и татарин, который привез воровскую почту последним, точнее, предпоследним этапом. Сходняк держал Гриша Грек. Временами, когда он заходился кашлем (чахотка давала о себе знать), его не торопливую речь подхватывал Боря Армян.

Продолжение следует...

20:50
317
Нет комментариев. Ваш будет первым!