Оракул-2 (продолжение)

Текст рассказа:

Малява, которую я вёз, по моим предположением, должна была поставить все на свои места. Но, что в ней было написано, я не знаю и до сих пор.

На хазу к жигану мы прибыли где-то через минут сорок. Эдик знал, кто должен был привести депешу, но, увидев меня, узнал и нисколько не удивился, и не расстроился. В свое время он часто бывал в Махачкале. При его непосредственном участии на сходняках был сделан подход к нескольким дагестанским ворам. Да и вообще, Эдик всегда питал уважение, как к дагестанцам, в общем, так и к дагестанской шпане, в частности.

Я свою миссию выполнил и назавтра рассчитывал покинуть гостеприимную донскую землю. Почему именно на следующий день? Да потому что не побывать на босятском сходняке, я не мог. Эта процедура вменялась в обязанность бродяге. Почти то же самое, что и у хозяина. Ведь откуда прибывший этапом арестант, бродяга по-жизни, знает все о том, когда, куда и кто именно из шпаны прибыл? Собирает материал исходя из маляв, прогонов, бозаров басоты на этапах, пересылках, в тюрьмах и т д. Это один из множества воровских отличий, которые и выделяют его среди остальной массы заключенных.
То же самое и на свободе. Сведения, которыми я потом делился при встрече с «коллегами», в своих похождениях, я получил при встрече с басотой, на которую попал вечером того же дня.
В любом регионе вокруг вора в законе собирается шпана, которая проезжего бродягу ставит в курс последних мировых воровских новостей. Именно мировых, я не оговорился. С тех пор, как упал «железный занавес», именно мировых, а до этого новости были лишь союзного масштаба.
На сходняке присутствовало человек десять. Двоих из них я знал не понаслышке. Карманников: грозненского – «Кабана», дерзкого надменного, «армяна по крови», как он любил частенько выражаться, как будто в жилах других армян текла вода.
И питерского «Стропилу» — как его на свой манер окрестили кавказцы, за его маленький рост. С ними в бригадах он в основном и крал. Я знал его крутой и непримиримый нрав по отношению к разного рода нечисти, потому что чалился с ним на спецу малолетке в Нерчинске. Я даже знал, кто научил его всем азам карманной тяги. Им был старый кошелешник, урка из Эчмиадзина по имени Рантик. После того, как он откинулся из малолетке, в середине шестидесятых, получилось так, что он лишился не только родителей, которые погибли во время пожара, но и дома, в котором они все проживали. Воры не дали умереть с голоду ни ему, ни братишке, который с их подачи пошел по правильному пути, выучившись на инженера и женившись на порядочной девушкой. И все это благодаря поведению Стропилы на малолетке. Дело в том, что в те годы, все зоны малолеток в СССР были красными, как пожарная машина. И что бы заявить о себе, как о молодом уркагане, была необходимо чисто воровская закваска.
Тогда еще я не знал, что из массы информации, которую мне предстояло услышать в тот день, одна, сыграет в моей жизни достаточно важную роль. Точнее, даст мне возможность вернуть старый долг сторицей.
В тот момент, когда я присоединился к присутствующим босякам, прикол держал шахтинский Бархошка – беспалый домушник со стажем. Он только что откинулся с Ветлага, где чалился на тридцатки, в Бадье, вместе с Васей Бузулуцким. В его бытность у хозяина он и помер, но только не так, как прикалывали вокруг. Ведь Бузулуцкий был очень авторитетным вором. О нем, так же, как и о его знаменитом тезке, Бриллианте, слагали не мало легенд.
Оказывается, виной всему был осколок от бутылки с шампанским. Точнее, он был предлогом, что бы его умертвить. Менты давно хотели избавиться от Бузулуцкого, но не знали, как именно, а тут подвернулся удобный для них случай. Вася с басотой в зоне отмечали какое-то знаменательное для них событие. Каким-то образом горлышко от бутылки с шампанским разбилось, и осколок отлетев, попал ему в горло. Все бы ничего, но рана постепенно стала гнить. В конце, концов, коновалы поставили диагноз, что это рак, и отправили жулика в Питерские кресты, точнее в Газы – всесоюзную больницу при тюрьме. Ну а здесь лепилы доделали своё грязное дело. Уркаган умер на операционном столе, так и не придя в сознание.
Было и еще несколько интересных приколов, но для читателей они не будут интересны. Поэтому, остановлюсь на главном.
Как-то незаметно мы с Кабаном и Стропилой уединились от остальной братвы, хапнули по соточке «Ахтамара» — армянского коньяка, пару бутылок которого Кабан, насколько я знал, всегда держал при себе, и углубились в прошлое. А нам было что вспомнить.
Если со Стропилой у меня были связано полтора года мучений на малолетке, да пару удачно проведенных «операций» на бздюн, много позже, уже, будучи на свободе, то с Кабаном воспоминания носили немного иной характер. Наверное, потому, что они были связаны с местами, где мы родились и выросли. Одно время я часто наведывался с пацанами в Грозный. В те годы моими неизменными спутниками были «Кардинал», старый кошелешник с пятого поселка, Муртуз — «Тульку», теперь уже покойный ширмач с Ермошкина и Патя «Малютка» – карманница экстра класса. Мы останавливались в районе железнодорожного вокзала, на хазе одного центрового барыги, а с Кабаном и его приятелями встречались то на Жидовке, то на трассе.
Кабан так же, как и многие его «коллеги» в то время, гастролировал, в том числе приезжая и в Махачкалу, город, с которым у него были связаны самые теплые воспоминания. Насколько я помню, он тычил неизменно с одной и той же бригадой. Напарником у них, с Лечей, молодым втыкалой, который, кстати, проживал по соседству с хатой, где жила мать Васи Бузулуцкого, были кошелешницы-русачки мать и дочь. Имя матери, насколько мне не изменяет память, Клава, а вот имя дочери не помню. Их бригаду знали далеко за пределами Чечни и Дагестана. По приезду в Махачкалу они неизменно останавливались в гостинице Кавказ. Встречались мы и на гастролях. В основном, в Баку, городе, куда в те времена съезжались почти все союзные бригады ширмачей.
Бозар протекал, как обычно. Не торопясь, не спеша, и не перебивая друг друга, каждый из нас излагал то, что считал интересным и нужным, и не только с воровской точки зрения. Что-то вставлял в разговор собеседника, но делал это тактично, как и подобает воспитанному человеку, и, наконец, молчал и слушал, как это умеют делать только воры.
В один из моментов, когда прикол держал Кабан, я ненароком пропустил, (выпитый коньяк давал о себе знать) один важный момент, где Кабан заикнулся о Греке. Точнее, о его жене Созии, которую он случайно встретил недавно на пристани. Дальнейшие расспросы, а главное, ответы на них, меня окончательно отрезвили.
Кабан знал, что я чалился вместе с Греком, знал, хоть и вскользь, о наших братских отношениях, поэтому и рассказал все, что знал о его семье без утайки.
То, что произошло в Чечне за последние годы, вынудило множество людей, которые прожили большую часть своей жизни, а некоторые и родившиеся на этой земле, покинуть родные места и оказаться беженцами. Без дома и средств на существования судьба разбросала их по разным закоулкам нашей, некогда большой и могучей страны советов.
Эта участь так же постигла жену и дочь Гриши Грека, старого уркагана, память о котором всегда жила в моем сердце. Но им, хоть немного, но все же повезло больше других. Ибо Ростов на Дону, это все же не Мордовия, и не Вятская губерния.
Они жили не далеко от речного порта, там, где в наспех сколоченных, точнее, в реконструированных избах времен первой мировой войны ютились около два десятках семей беженцев из Чечни. В основном, это были русские, несколько семей армян и евреев. Каждый зарабатывал, кто, как мог. Но в основном, все почти занимались торговлей. Кто на местной барахолке, на автостанции, железнодорожном вокзале и т п. объектах массового скопления людей. Ростов – большой город, всегда есть, где развернуться торговому люду. Это был, в то время, единственный бизнес, который давал возможность иметь хоть какую-то стабильность в семейном бюджете таким, как они, бедолагам.
Милица – дочь Гриши, так же, как и её мать, была преподавателем английского языка. Ко всему прочему, мать с дочерью не просто не хотели заниматься торговлей, но просто-напросто не умели это делать. Возьмись они за этот бизнес, обязательно бы прогорели. Поэтому не мудрствую лукаво, они с самого начала решили заниматься тем, что могли делать лучше всего – преподавать. Но кому в то время, а читатель думаю, помнит, о каком времени я веду свой рассказ, нужно было изучение английского языка, или уроки музыки при подобного рода обстоятельствах. Другое дело кафедра ВУЗа, или на худой конец школьный класс. Но для такого вида деятельности необходимо была Ростовская прописка, а в их паспортах она до сих пор оставалась грозненской.
Так что маме с дочкой приходилось перебиваться случайными заработками. По крайней мере, одной из них. Ибо, заработок у них был, худо-бедно, стабильный. Они убирали дома богатых горожан. Когда не было репетиторства, работали вдвоем. Если же появлялась возможность, и кто-то, естественно, за копейки, хотел повысить свой уровень знание английского языка, Созия всегда предоставляла этого клиента дочери, прекрасно понимания, что творится на душе у ее ребенка в тот момент, когда им приходиться выступать в роли прислуги.
Если в бизнесе, которым занималось тогда большинство беженцев, воспитанность и образованность интеллигентных гречанок не могла принести им необходимых средств к существованию, то здесь получалось все наоборот. Именно вышеупомянутые данные и были определяющими для состоятельных людей, которые не желали видеть в своих «замках и дворцах» в качестве прислуги иных представителей человечества, кроме как тех, кто мог изъясняться на трех европейских языках, читал в оригинале Шекспира и музицировал на нескольких инструментах. Вот такие были времена. Впрочем, оно и сегодня не лучше.
Эх Гриша брат!!! Если бы он в тот момент мог подняться с могилы и увидеть, как зарабатывают себе на пропитание его родные, не уютно пришлось бы преступному миру региона, который уже давно позабыл о многих воровских заповедей, сделав акцент на мафиозные начинания. Да разве только в этом погряз Ростов, город, некогда входивший в первую пятерку воровских мегаполисов СССР? Но отожествлять, как я уже не раз убедился, никогда не следует. Чуть позже читатель поймет почему.
Я никогда не знал и не видел (кроме, как на фотографии, которую мне двадцать лет назад, показывал Гриша «Грек» в зоне) ни жены, ни дочери уркагана. Но этот факт нисколько не мешал моим планам. Выяснив у Кабана все данные, которые мне могли бы пригодиться в будущем, на следующее утро, я направился не на вокзал, как было мною задумано, а на берег Дона, в район, где проживали беженцы из Чечни.
Честно говоря, я никак не ожидал увидеть такое безобразие, которое предстало предо мной через час после того, как я покинул босяцкую хазу. Хоть я и повидал на своем веку не мало «неудобств», но это было в неволе. А здесь! Бытовые условия, где-то на уровне первобытно общинного строя. Постоянная сырость. Отсутствие питьевой воды, которую приходилось носить ведрами на расстояние в несколько километров. То же самое и туалет. Беженцам приходилось идти по этому поводу в город. Точнее, прежде чем возвращаться домой, делать это заранее. Что касалось малой нужды, то для этих целей существовал наспех сколоченный туалет, куда, из-за «сложности» его конструкции, ходили, как правило, в такое время, когда на город опускались сумерки.
Но это еще что! Не далеко от поселка из одноэтажных деревянных строений находилась мусорная свалка, которую при всем желании, если даже все вместе беженцы захотели бы очистить, сделать это было бы не реально, потому что жители близ лежащих крупнопанельных домов, на протяжении многих лет привыкли выкидывать отходы быта именно сюда. Плюс испорченная рыба, которая также выбрасывалась на эту свалку рыбаками-браконьерами.
А тот факт, что с недавних пор здесь поселились люди, притом беженцы с малыми детьми, никого не волновал. Привычки горожан из красного сов деповского прошлого, видать, была намного сильней их нравственной и некоторой иной составляющей. А о браконьерах и говорить нечего.
Лишь одно обстоятельство, точнее, дар божий — ветер, который постоянно дул вдоль берега Дона, разгоняя тем самым вонь и смрад от близлежащих нечистот, все же как-то облегчал жизнь бедолагам, давая возможность этим несчастным хоть как-то переносить все тяготы дискомфорта, которые судьба почему-то обрушила именно на их головы.
«Хозяев» двухкомнатной хибары, дверь которую мог выбить даже ребенок, с утра я не застал. В принципе, я так и предполагал. За то у меня было время осмотреться вокруг и наметить дальнейший план действий. Я прекрасно понимал, что для того, чтобы Созия с Милицей поверили в благородства моих намерений, мне необходимо будет все мое мастерство рассказчика. Я бы конечно мог взять с собой Кабана, но, судя по его рассказу, как холодно они встретились и расстались с супругой Грека, решил не делать этого, а лишь обмолвиться о встрече. Да и то, при крайней необходимости. Тем более, отсутствие какой-либо радости при встрече не просто с земляком, естественно, исходила не от Кабана. Больше того, Кабан предложил ей посильную помощь, но она отказалась. Из чего можно было сделать однозначный вывод, что все то, что было связано с покойным мужем, точнее, с теми, кто был когда-то с ним в одной упряжке, было крайне неприятно Созии, да и дочери Гриши, скорее всего тоже.
Наша встреча состоялась вечером того же дня. Я её так почти и рисовал в своем воображении.
Дождавшись, когда сумерки окончательно опустились на город (во избежание всякого рода неожиданностей), я подошел к хижине и тихонько постучал в дверь. В одной руке я держал букет из, сине-черных, бархатных болгарских роз, а в другой, полиэтиленовый пакет, в котором была большая коробка дорогих шоколадных конфет, две банки такого же дорого кофе и несколько пачек самого что ни на есть качественного чая, который я смог найти.
Входите, открыто, почти тут же услышал я в ответ на мой стук.
Это был приятный женский голос, который тут же напомнил мне Монику, в «Диком сердце». Но я, к сожалению, не знаю, и по сей день, кто ее дублировал.
Дверь действительно была не заперта. Переступив порог, я оказался в крохотном помещении, которое, судя по утвари, служило домочадцам кухней и прихожей. Соединялось это строение с другой комнатой огромным дверным проемом.
Не останавливаясь, я сразу вошел в зал. Если можно было назвать эту комнату именно так, а не иначе. В глаза сразу бросился изящный, из зеленого атласа абажур, внутри которого сияла лампочка Ильича. Никак не меньше вдухсотки. Один только этот предмет интерьера придавал комнате тот незабываемый колорит прошлого, который навсегда остается в памяти с детства. К тому же скрипучий пол, под дешевой дорожкой в коричневую полоску, белые занавески в половину окна, небольшие ажурные вышивки на стенах, и еще несколько мелких аксессуаров к дополнению интерьера этой скромной обитель, как–то сразу напомнило мне далекое, далекое прошлое. А с этими воспоминаниями, пролетевшими, как одно мгновение пришло какое-то успокоение, какая-то умиротворенность, которая свойственна очень тонким и чувствительным натурам. Я даже вздохнул захлебываясь от нахлынувшего чувства.
Почти одновременно с моим появлением, женщина, которая ответила на мой стук, встала из-за стола и молча вперила в меня свой взор, в котором, как я тут же отметил для себя, была сокрыта вся извечная женская мудрость.
Можно ли забыть такую своеобразную внешность эллинки? Благодаря чисто греческому типу Созия, а это была именно она, и в 64 года оставалась довольно-таки привлекательной. Великолепные черные волосы, очень белые, словно выточенные зубы, красные, немного полноватые, может быть, из-за какой-то капли мавританской крови, губы. Все это подчеркивалось изысканной грацией подлинной островитянки, с Кипра или Крита.
Она казалась безмятежным домашним божеством: спокойная, внушающая уверенность, руки скрещены на белом фартуке, белый ситцевый платок из-под которого выбивается прядь седых как иней волос, лицо в веселых морщинах. Серо голубые глаза излучали покой и тепло.
Приблизительно такой, я ее и представлял, даже не смотря на то, что когда поинтересовался у Кабана о внешности обоих женщин, он, по своему обыкновению, описал мне их так, как это мог сделать, ну разве что человек, у которого на прочь отсутствует не просто воображение, а само чувство прекрасного.
Полностью овладев собой, я поздоровался и не произвольно протянул букет с цветами. Когда хозяйка, взяв их у меня, вышла в кухню за вазой, которую ей заменила 750 граммовая стеклянная банка, я успел положить содержимое пакета на стол и остался стоять, ожидая приглашения.
Все эти действия, с обеих сторон, сопровождались молчанием. Вдруг, когда цветы в «вазе» уже красовались на столе, а чайник нашел свое место на кухне, хозяйка прервала тишину, пригласив мне сесть и тут же, извинившись, спросила: Вас послал Рубен (Кабан)? Нет, меня никто к Вам не посылал, правда, именно от Рубена я узнал, что Вы есть, но самое главное, что совсем рядом, ответил я, не задумываясь.
Судя по тому, как развивались события далее, хозяйке понравился мой ответ высказанный именно в такой манере. Она присела напротив, и, скорее всего, задала бы мне еще вопрос, и не один, но дверь сзади меня жалобно заскрипела и тут же закрылась за кем-то. Сначала я услышал шарканье обуви о подстилку, а потом мягкий, материнский голос Созии: Милица, посмотри там чайник, не кипит?
Я встал из-за стола, повернулся к двери и можно сказать, обомлел на время. Милица, была точной копией своего отца.

Продолжение следует…

14:12
514
Нет комментариев. Ваш будет первым!